Разводки ленточных пил своими руками


Разводки ленточных пил своими руками





Белов Михаил:

[]   []  [] [] [] [] [] []
  • Аннотация:
    Фанфик Михаила Белова на политическую тематику, в сеттинге мира "Красной сверхдержавы". Собственно, заявка даже уже не на фанфик, а на серьёзное дополнение к формирующейся "игровой Вселенной", т.к. рассматривается сфера, вообще никак не затронутая в основном тексте.
    Прода от 04.05.2017 от Михаила Белова

1.

         В марте 1958 года в Лондоне стояла хорошая погода, и царила обычная атмосфера огромного делового и промышленного центра. Однако, человек, сидящий в небольшом пабе на отшибе Кэмдена, на юго-западе Хайгейта, наслаждался почти сельской тишиной и спокойствием этого почти сельского района Большого Лондона. Это был среднего роста мужчина, с приятным, но не запоминающимся лицом, в хорошем, но не роскошном шерстяном костюме, с заметной проседью на висках, но без других выраженных признаков возраста.    Он сидел с кружкой светлого эля в укромном уголке, и смотрел в окно, явно отдыхая.    Его собеседник, напротив, выглядел взвинченным. Это был высокий мужчина лет сорока с чем-то, с курносым носом, чуть торчащими ушами, – словом, внешность его можно было бы назвать «простонародной», если бы не высокий лоб, покрытый сетью морщин, и умные, проницательно глядящие на собеседника черные глаза. Одет он тоже был неброско, хотя и аккуратно, однако, при внимательно осмотре его черный костюм явно носил следы некоторой заношенности.    Народу в пабе, кроме этих двух персонажей, было немного: только двое мужиков, с внешностью рабочих, отдыхающих в выходной, неспешно играли в бильярд, время от времени отхлебывая из кружек и покуривая сигареты, дым которых плотным облачком висел над бильярдным столом.    – Хотелось бы полюбопытствовать, – нарушил, наконец, затянувшееся молчание «седой», – Почему вы выбрали Хайгейт? Мы легко могли бы встретиться и в более удобном, для вас, месте. Вы же живете на Собачьем Острове, если мне не изменяет память?    – Хотел лишний раз сходить на могилу Мавра, – пожал плечами «нервный», – А кроме того, тут можно гарантировать, что нас никто не увидит. Бармен – мой старый друг. Кто попало в этот паб не заходит… Однако, мистер… как вас…    – Зовите меня просто: Сергей.    – Хорошо, Сергей… Так вот, я лично ума не приложу, о чем нам разговаривать. Ваше приглашение было для меня форменной неожиданностью. Признаться, мне весьма любопытно, но… о чем беседовать врагам?    – Однако, вы согласились, мистер Грант. Кстати, я знаю, что вы неплохо говорите по-русски. Так вот, это совершенно необязательно, я хорошо вас понимаю.    (Тед Грант (англ. Ted Grant; урождённый Исаа́к Бланк (англ. Isaac Blank); 9 июля 1913, Джермистон, ЮАР — 20 июля 2006, Лондон) — британский троцкист и теоретик марксизма. https://ru.wikipedia.org/wiki/Грант,_Тед)    – Зовите меня просто Тедом, мы в пабе, черт возьми… Да, пришел. Я уже упомянул любопытство. Но не более того. Если на чистоту, – я не понимаю, на что вы рассчитываете.    – Рассчитываю, что вы меня выслушаете, Тед, – седой отпил пиво, – На самом деле, мое предложение предельно просто, и я не вижу причин длительное время ходить вокруг да около. Это не вербовка, Тед. Вы интересуете меня и людей, которых я представляю, не как информатор, или агент влияния. И мы далеки от мысли, что вы можете изменить своим взглядам в угоду конъюнктуре. Нет, мы вас неплохо изучили, и если бы нам понадобилось нечто такое, то обратились бы к … другим. Я думаю, мы оба понимаем, к кому именно.    Тед ухмыльнулся – было видно, что он и вправду понимал.    – Хорошо. Внимательно вас слушаю.    Сергей чуть наклонил голову, и мерным, спокойным голосом отчеканил:    – Мы хотели бы, чтобы вы собрали Четвертый Интернационал из кучки независимых друг от друга и враждебных друг другу сект, в единую, влиятельную и сильную организацию. Прошу, не перебивайте, – жестом он остановил Теда, по выражению лица которого без труда читалось желание возразить, отточенное во множестве политических дискуссий, – Да! Мы знаем, что это будет непросто. Но, считаем, что это возможно… Далее, мы хотели бы устранить раскол в мировом коммунистическом движении. Именно так. То, что произошло в конце 30-х, – катастрофа. Сделанного обратно не вернешь, мертвых не оживить, но мы хотели бы максимально устранить последствия. Кроме того. Мы хотели бы, чтобы в развитых капиталистических странах, особенно, в Англии и США, существовал сильный и единый коммунистический фронт. Понимаем, что без фракций в нем не обойтись, но твердо считаем, что необходима общая политика в борьбе с империализмом. Коминтерн набирает силу и влияние. Но уже сейчас, хотя с его воссоздания прошло совсем немного времени, данное противоречие подтачивает наши позиции. Поэтому, Тед, мы считаем, что нам, коммунистам, надо это противоречие снять. Согласно диалектической логике.    – Вот так взять и «снять»? – ухмыльнулся Тед, – После всего, что вы натворили?    – Не просто, – кивнул Сергей, – Мы согласны, что это не «просто так». И мы готовы пойти на многое ради этого.    – Например? Оживите наших товарищей, которых вы убили, освободите тех, которых похитили и очистите репутацию тех, которых оболгали? – Тед покраснел от волнения и даже слегка ослабил галстук, – Простите, Сергей, – но вы требуете странного. С какой стати нам верить тем, кто без малого двадцать лет только и делал, что уничтожал нас и уничижал? Причем, практически всегда и везде. Вы думаете, мы уже забыли то, что вы устроили во Вьетнаме?    (Та Тху Тхау (вьетн. Tạ Thu Thâu; 5 мая 1906, д. Тан Бинь; Лонгсюен — сентябрь 1945, Куангнгай) — деятель вьетнамского троцкистского движения. Участник движения за национальное освобождение Вьетнама от французского владычества. https://ru.wikipedia.org/wiki/Та_Тху_Тхау)    Двое мужчин, игравших на бильярде, отвлеклись от своего занятия и подошли ближе.    – Этот парень к тебе докапывается, Тед? – спросил один из них, среднего роста, седой, но явно крепкий и очень широкий в плечах. Второй, высокий, под два метра, крепыш с характерным, очень «английским» лицом (маленькие широко расстеленные глаза, низкий тяжелый лоб, массивная упрямая челюсть), не сказал ничего, только красноречиво похлопал по ладони рукоятью кия.    Сергей демонстративно поднял ладони вверх, демонстрируя мирный характер своих намерений.    – Все в порядке, Фред, – Тед мгновенно взял себя в руки, – Мы просто обсуждаем серьезные вещи.    – Ну, смотри, – протянул Фред, – Если что, только дай знать.    – Сознательный пролетариат? – без малейшей иронии в голосе спросил Сергей, глядя на удаляющиеся спины мужиков.    – Фреда я знаю еще с «Битвы на Кабельной улице». Докер. Старый коммунист, антифашист, был подпольщиком в Норвегии во время войны, организовал несколько громких диверсий против бошей, очень упрямый мужик. А Иан, – из новых, ветеран войны, тоже серьезный парень. Служил в «Личной армии Попски». Сейчас, – сварщик на судоремонтном заводе.    (Битва на Кейбл-Стрит (англ. Battle of Cable Street или Cable Street Riot) — стычка между английскими чернорубашечниками из Британского союза фашистов и охранявшими их марш полицейскими, с одной стороны, и антифашистскими демонстрантами с другой. https://ru.wikipedia.org/wiki/Битва_на_Кейбл-стрит)    – Внушает, – хмыкнул Сергей, – Знавал я в свое время бойцов-разведчиков. Настоящие разбойники.    – А вы были на войне?    – Да, разумеется.    – И где, если не секрет?    – В Рабоче-крестьянской Красной Армии, где же еще… Но, нас отвлекли. Что касается Вьетнама, и того, что случилось с Та Тху Тхау и его товарищами. Во Вьетнаме все устроил Хо, – пожал плечами Сергей, – Он, – самостоятельная фигура, не статист. И зря вы думаете, что в 45-м мы могли, прямо таки, отдать ему приказ, с уверенностью, что он его выполнит. Точнее, можно было быть уверенным, что он пошлет подальше практически любого, кто попытается им командовать. Янки вот, например, попробовали. Теперь имеют кучу проблем с ним.    – Уж не хотите ли вы сказать, что хотели бы его отдать тогда? Приказ оставить в покое Тху Тхау? – ухмыльнулся Тед.    – Нет, не хотим. С нашей стороны тогда решения принимались … скажем так, весьма авторитарно. А у Сталина причин любить троцкистов, пусть и вьетнамских, не было. Кроме того, если уж говорить конкретно про Вьетнам, – там многое решала позиция Мао и других китайских товарищей, и не очень товарищей… А они там, у себя, все дела делали только так. Тху Тхау расстрелял вьетнамец-прокурор, потому что конвоиры отказались убивать коммуниста, это достоверно известно. А вот многих других на проволоке вешали непосредственно китайцы. Их и сейчас не особо-то волнует то, как они выглядят в глазах всего прочего мира. А тогда и подавно. Да и понять их можно, на самом деле, – у них война шла, и весь мир делился на друзей и врагов. Без полутонов и оттенков. Но сейчас Мао мертв, большая часть его людей отошло на задний план. На их место пришли разумные люди. Вы, должно быть, наслышаны, что те из товарищей Тхау по РРП (Революционной Рабочей Партии Вьетнама), которые остались живы, – освобождены, им разрешено выпускать газету, и речь идет о воссоздании Единого Фронта в борьбе на Юге?    – Да, до нас доходят смутные слухи.    – Так вот, это – целенаправленная политика. Наша, наших китайских товарищей и Коминтерна. Хо, Зиапу и другим, возможно, это и не по нраву. Ничего. Привыкнут. Сами они не справятся, им нужна помощь. Мы считаем, что коммунистам нельзя резать друг друга. Нас и так не особо много…    – Вы знаете тех, кто организовал убийство Льва? – вдруг спросил Тед.    Сергей лишь коротко кивнул головой.    – Даже лично, надо думать?    – Да, – коротко ответил Сергей, – Я довольно длительное время служил под их командованием.    -А сейчас, – не служите?    – Нет. Они, скажем так, узкие специалисты. Сейчас я в смежной структуре.    – И как они… В личном общении, я имею в виду, оценивали это? Ведь они-то знали, что Лев был коммунист, что он был герой революции, и в своей критике был прав.    – Тед, – мягко ответил Сергей, – Мы мало беседовали на эту тему. Но, из того, что я слышал тогда, – они отлично знали все. Да, Лев был не идеален, да, он часто передергивал факты. «Преданная революция» содержит много прямой лжи и еще больше подтасовок, я думаю, даже вы не будете с этим спорить…    – Он писал из-за границы, не знал всех фактов про жизнь в СССР, информацию получал от людей предвзятых, – горячо возразил Тед, – Я имею в виду, – вопросы авторитарного управления страной и партией, нарушение ленинских принципов, репрессии против инакомыслящих… Все то, за что Льва и убили. Не за то же его убили, что он неправильно оценивал количество аварийных тракторов в СССР!    – …так вот, несмотря на все недостатки Троцкого, они отлично понимали, что все это чистая правда, – спокойно продолжил Сергей, – Как понимаю это и я. Я тоже все это читал. И многое видел. Я тогда был молод, но знаю даже побольше, чем знал про все это Троцкий. Но, Тед. Тогда не стоял вопрос о марксистской теории. Вопрос стоял о власти в мировом коммунистическом движении.    (Желающие могут обратится к воспоминаниям Павла Судоплатова)    – Значит, вы убили его и остальных, зная, что все это правда?!    – Да. Тогда, перед войной, мы все были согласны, что раскол в партии и Коминтерне будет для нас губителен. Троцкий не только создал предпосылки для такого раскола, он их активно усиливал. Мы считали, что у нас нет никакого особого выбора. Поэтому мы принимали ту линию, которая была. Война уже скалила зубы из-за границы. Поверьте, это не метафора. У вас тут, на Острове, это чувствовалось совсем не так остро, как у нас.    – Вы же не ждете, что я вас оправдаю? Поступать так было не менее подло, чем сделали ирландцы, предавшие Коннолли и его товарищей, чтобы замирится с империалистами.    – Понимаем. И, разумеется, не ждем. К тому же, раскол и так произошел, – терпеливо ответил Сергей, будто не замечая горячности собеседника, – Сейчас многое изменилось, и мы правда хотим исправить то, что еще можно исправить.    – Вы реабилитируете троцкизм в Союзе? – с недоверием спросил Грант.    – Поймите нашу ситуацию, Тед, – «седой» с усилием потёр виски, подбирая нужные слова. – У нас сейчас слишком сильны позиции соратников Сталина, для которых троцкизм и сам Троцкий – всё равно, что красная тряпка для быка. Кроме всего прочего, весьма часто, люди это действительно заслуженные перед нашей родиной. Ими нельзя пренебрегать. Непорядочно. В такой ситуации мы не можем объявить о реабилитации троцкизма и троцкистов. Во всяком случае – сразу и прямо. Пока мы можем лишь честно признать их заслуги и роль в период революции, и, вместе с тем, так же честно сказать об их и наших ошибках, о неизбежности борьбы за власть, её причинах, и последствиях.    Сталина поддержали, во многом, из-за ошибок его оппонентов, а также из-за усталости рядовых партийцев от бесконечной внутренней борьбы. К тому же, в середине 30-х за границей вовсю поднял голову фашизм. И мы знали, что он нам готовит, никто ничего не скрывал… Путь к Победе над нацизмом был долог, извилист, и кровав. И он ещё далеко не окончен. На этом пути и мы, и вы совершили множество ошибок. Признавать и исправлять их надо постепенно, но делать это – необходимо.    В то же время мы не можем игнорировать тот факт, что империализм, вынужденный сейчас отступать по всем фронтам, защищается отчаянно, действует гибко, меняя свою тактику на ходу. В борьбе с ним все левые силы мира должны сплотиться и выступить единым фронтом. Для нас всех это, – вопрос выживания, а не идеологического принципа. Делить «шкуру мёртвого Льва» имеет смысл после победы, стоя на трупе гиены империализма, уж простите за эти зоологические метафоры.    Уже сейчас большая часть ваших товарищей, которые были репрессированы не по криминальным статьям, на свободе и пользуется всеми правами. Когда вы сами, или кто-то из ваших товарищей соберетесь в СССР в гости, увидите, никто не будет препятствовать личным встречам, да и закрытым мероприятиям тоже, в сущности. Это не моя выдумка и не блеф. Уже сейчас у нас, в Институте марксизма-ленинизма, пишут новую «Краткую историю ВКП(б)». Прежняя, конечно, смехотворно выглядит для любого человека, хотя бы косвенно знакомого с событиями Революции… Это будет серьезная, объективная и научная работа. Не сборник идеологических мифов. Товарищи постараются воздать всем по заслугам. Из соображения объективности, в первую очередь. Я тоже считаю, что очернение героев нашей революции было постыдно.    – Еще скажите, что «Преданную революцию» издадите! – криво улыбнулся Тед.    – Нет, её сейчас издать не сможем, конечно. Это, – лет через 20, в лучшем случае. И то, больше как академическое издание. Но «Историю русской революции», «Нашу первую революцию» и еще кое-что издадим обязательно, к 50-летию революции 1905 года. Уже это, кстати, наделает большого шума, требуется максимальная тактичность. Возможно, и «Мою жизнь», но это чуть попозже. У нас предполагается большая общественная дискуссия к 50-летию Октября. Дело не ближнее, но масштабное. В рамках подготовки будут и общественные дебаты, научные конференции, и издания, выставки, и много чего еще. Активно привлекается молодежь от науки. Это будут не просто праздничные мероприятия. Мы планируем закрыть большую часть вопросов с «партийной дискуссией» 20-х и 30-х. То, что эти темы сейчас умалчиваются, создает в стране определенную шизофрению и раздвоенность. Ведь люди-то все помнят. Учитывая, что у нас открыто признали «перегибы», странно было бы не сделать следующий шаг, в тех случаях, когда речь идет о несомненных коммунистах, пострадавших исключительно за убеждения. От Сталина мы «открещиваться» не собираемся, это был, как ни крути, великий государственный деятель. Да и революционер, что ни говори, не из последних. Но такого как раньше больше не будет точно.    – Хорошо, допустим, вы говорите правду. А как насчет других изменений в СССР? Про ваши реформы многие говорят, как про попытку подстроится под конъюнктуру, что это просто пыль в глаза коммунистам мира, чтобы найти союзников.    – Союзники нам нужны и важны, это правда. Про наш облик в их глазах, мы, конечно, и вправду думаем. А насчет содержания реформ, – что именно вас смущает? Мы просто пытаемся быть последовательными.    – Смущает то, что рассказывают про кооперативное движение. Многие у нас воспринимают его как реставрацию капитализма. То же самое говорят про вашу эту… как её… хозрасчетную систему.    Сергей только развел руками.    – Тед, когда у нас экономика полностью централизована, и все, вплоть до чистильщика обуви, подчиняются плану, – нас обвиняют в том, что мы строим «государственный капитализм», и номенклатура присваивает всю прибавочную стоимость и все блага от созданного трудящимися прибавочного продукта. Когда мы открываем простор для производственной самоорганизации масс трудящихся, – нам вменяют, чуть ли, не новый НЭП, хотя у нынешней политики нет ничего общего с НЭПом. Когда мы торгуем с капиталистическими странами, – нас обвиняют в том, что мы сотрудничаем с буржуями. Если не торгуем, как сейчас, когда они обложили нас торговой блокадой, – обвиняют в том, что мы закрываем от наших людей возможность пользоваться заграничными благами. Поймите уж правильно, – для некоторой прослойки левых антикоммунистов мы всегда будем виноватыми, вне зависимости от того, что мы делаем. И как делаем. Просто потому, что не соответствуем их идеалистическим представлениям о социализме, которые исключительно умозрительны, и существуют только у них в головах.    (Лучше всего на эту тему написал Майкл Паренти: http://left.ru/2002/leto/parenti.html)    – Судя по тому, что вы возродили Коминтерн, вы действительно заинтересованы в экспорте революции, – заметил Тед, – Возможно, со временем это отношение изменится.    – Нет! – твердо ответил Сергей, – Само оно не изменится точно. Более того, кое-кто из западных левых, я уверен, и в Коминтерне увидит инструмент нашего «красного империализма», или как уж они это назовут… Нет, Тед, мы не подстраиваем нашу политику под мнение «розовых» западных интеллектуалов, и никогда не будем к этому стремится. И Коминтерн, как проект, возник не столько по нашему приказу, сколько из-за огромного запроса на перемены у людей планеты. Война только усилила этот запрос, Тед. Нам было достаточно сказать, что мы готовы поддержать этот запрос в меру наших возможностей, – и Коминтерн возродился, причем куда сильнее прежнего. С нашей стороны, кстати, было бы большим преувеличением заявить, что мы контролируем Коминтерн. Чушь! Его никто не в состоянии контролировать по-настоящему, как никто не в состоянии удержать народы мира от желания улучшить свою жизнь. Вопрос стоит по-прежнему жестко, – либо мы додавим мировую капиталистическую систему, либо она додавит нас.    – Я тоже так считаю, – согласился Грант, – Однако, какая наша ценность в этом процессе? Мы, – откровенно слабые союзники. Вы, должно быть, знаете, – у нас даже не всегда есть средства для издания журналов и газет. Да, рабочие нас поддерживают, но они боятся вступать в партии, обычно у нас на собраниях нет и десятой части людей, которые приходят на митинги и пикеты. Поэтому, мало и взносов, и активистов. Я не удивлюсь, если тот же самый Коминтерн имеет в Англии большее число сторонников, чем Революционная Социалистическая Лига.    – Именно поэтому вы и завели речь про … эээ… интризм?    – Энтризм. Да, поэтому. Массовые левые партии не отпугивают рабочих. Лейбористы стоят на профсоюзах, массовые профсоюзы объединяют рабочих, и это куда более реальный источник власти и влияния в Великобритании, нежели любая другая форма левой партийной организации.    (Энтризм — тактический прием, при котором политическая организация призывает своих членов вступать в другую, обычно большую, организацию с целью распространения своего влияния, идей и программы.    Энтризм активно использовался троцкистами, проникавшими в уже существующие массовые организации рабочего класса — реформистские социал-демократические и коммунистические (сталинистские) партии, а также связанные с ними профсоюзы — для постепенной их радикализации.)    Получается, что надо принимать волю класса такой, какая она есть, а не сетовать на то, что рабочий несознателен и способен только на экономизм. Классовое сознание не только меняется через забастовки. Если рабочие начинают борьбу на промышленном фронте, они затем выходят на политический фронт… Но делать это они могут только через их традиционные массовые организации, потому что массы не понимают маленьких групп, даже если у них правильные идеи. Параллельно, действуя внутри лейбористской партии, мы можем агитировать свою позицию, иногда исподволь, иногда, – открыто, и вербовать в наши ряды сторонников из числа рабочих. Мне кажется, в нашем случае, – это хороший шанс выйти с уровня секты в несколько десятков человек на уровень массовой партии с представительством в несколько тысяч.    Сергей покачал головой.    – Я не гадалка, и не вижу будущего. Но, мне кажется, если вы будете так же, как сейчас, заниматься чистой агитацией, то даже эта стратегия, в целом, конечно, рациональная, не принесет тех плодов, которых вы ждете. Дело даже не в вас, не в том, что вы «плохие марксисты», «оппортунисты» или антисоветчики. Проблема в том, никакой иной позиции, кроме «умеренной», вам в публичной политике не занять, а умеренных и так хватает. Вы, в нынешнем виде, в Лейбористкой партии, попросту, «растворитесь». У английской буржуазии имеется большой опыт подкупа рабочего класса, видимо, самый обширный в мире. Имеются у них и средства, благодаря колониям. Империя дышит на ладан, но когда она рухнет, перемен будет не так уж много, даже меньше, чем вы думаете. А вы еще из числа реалистов. Постколониальная рента даст английскому капиталу доходы не намного меньшие, чем сейчас дает колониальная. Они умеют обстраивать такие дела.    – Допустим, – кивнул Грант, – Допустим, что вы правы. Так что же вы, со своей позиции, предлагаете нам делать?    – Мы предлагаем помощь. Наши ресурсы не бесконечны, но и не так малы, как твердят некоторые. Есть несколько основных направлений, в которых мы предлагаем работать. В Италии, Испании, в Греции и Франции наши товарищи проводят курс на создание кооперативов, в первую очередь, производственных. Эта форма низовой рабочей самоорганизации может быть очень эффективна: работа коммунистов дает быстрые и материальные результаты, рабочие видят, что мы умеем не только красиво говорить на митингах, но и способны на реальные улучшения их жизни. Причем, на улучшения такие, каких от капиталистов они точно не увидят. Не мне вам объяснять, насколько это важно.    – Вы помогаете им деньгами? Нелегально?    – Иногда, – помогаем, правда, в большинстве случаев, законы нарушать совершенно не обязательно. Но, вообще, экономика континентальной Европы в руинах, и только недавно пошла на подъем. Там полно работы, немало свободных денег. Поэтому, зачастую, достаточно нашего участия в виде передачи технологий, и помощи с разрешением некоторых … проблем. Чаще всего, это важнее денег.    – Догадываюсь, о чем вы. В Италии, я слышал, сильные преступные синдикаты. Их «аутфит» и до войны сильно влиял на политику, а в нынешние времена разрухи, – и подавно. Историю с Сальваторе Джулиано, хотя бы, вспомнить…    (Сальваторе «Тури» Джулиано (Гильяно) (итал. Salvatore Giuliano; 16 ноября 1922, Сицилия — 5 июля 1950, там же) — народный герой Италии, легендарный сицилийский бандит и сепаратист. Большой удар по репутации Сальваторе Джулиано нанёс расстрел первомайской демонстрации 1947 года в Джинестре. Люди Джулиано должны были захватить лидера коммунистического движения Джироламо Ли Каузи, которым «по каким-то причинам» были недовольны бандиты. Этого им сделать не удалось, началась стрельба, погибли 14 мирных жителей, в том числе женщины и дети.)    – Так и есть. Но преступники, даже объединенные в семейные кланы, – люди смертные, и, при желании, их можно заставить задуматься о вечном. В большинстве случаев, итальянские товарищи справляются сами, у них есть большой опыт после войны, мы оказываем лишь поддержку, чтобы они действовали уверенней. Смешно сказать, но иногда власти оказываются на их стороне, – не все чиновники в Италии продажны, не все любят криминалитет. Впрочем, многие. Их тоже приходится слегка, скажем так, увещевать. Испанские фашисты, чиновники франкистов, – люди омерзительные, но к ним это относится так же, к тому же, все они любят деньги. Идейных франкистов еще поискать надо. Должен сказать, что на этой работе я вообще очень полюбил коррупцию. Во всех странах, кроме стран социализма, разумеется. В целом, – эта форма очень эффективна. Насколько я знаю, в Англии она тоже вполне применима. Например, я вижу, как тут обстоит дело с жильем рабочих. Это отвратительно. В СССР жилищная проблема стоит очень остро, но такого, как в ваших рабочих кварталах, я не видал нигде в России. Даже в худших районах самых дальних городов страны.    – Жилищные кооперативы, – задумчиво пробормотал Грант, – Да, это было бы очень востребовано, и на этом можно существенно поднять популярность. У нас множество рабочих ютится в аварийных домах без водоснабжения, газа, и даже иногда без электричества. Но, жилищное строительство, – недешевая вещь. Земля дорога, да и материалы тоже. Еще сложнее получать разрешения в муниципалитетах.    – Эх, что вы, живущие на Гольфстриме, понимаете в «дорогом жилье»… За те средства, за которые вы тут ставите неплохой дом, в СССР даже бытовку для строителей не построить… Деньги, для улучшения стартовых условий, вы получите. Тут можете не волноваться. Также, товарищи помогут вам с чиновниками. К большинству из них имеется подход. Единственное, – все программы должны быть эффективны, средства должны приносить доход. СССР – бедная страна, будучи откровенно. И мы предпочитаем, чтобы товарищи не воспринимали нашу помощь, как подачку богатого родственника. Поэтому все займы будут исключительно возвратными. С другой же стороны, – все, вложенное в наше сотрудничество, тут и останется, мы не ростовщики.    – Как это?    – А очень просто. Вырученная с вашим участием прибыль будет вкладываться в ваши же новые проекты на тех же условиях. С нашей стороны, – лишь согласование и ненавязчивый, назовем это так, контроль расходования средств.    – А, понятно. А то, признаться, вы меня немного шокировали: у меня сложилось впечатление, что вы не только желаете устроить революцию в Англии, но и еще планируете заработать на процессе её подготовки…    – Ну, если вы организуете нечто, что может приносить пользу напрямую, мы и не подумаем отказываться от своей доли, если вы понимаете, о чем я. Есть несколько очень перспективных направлений, которые вы можете взять на себя. Например, мультимодальная система перевозок. Не делайте такие глаза: за этим направлением будущее транспортной логистики. И многое другое. Я, чуть позже, ознакомлю вас, если вы согласитесь. Но, вообще, сами понимаете, – косвенная прибыль от влияния на политику всегда может намного превзойти прямую.    – Да, понимаю, – ухмылка Гранта снова стала кривой, – Вам наверняка потребуется нечто вроде всеобщей забастовки, для поддержки чего-нибудь вроде того, что вы недавно устроили в Египте.    – Забастовки нам, на данном этапе, не помешают, но важнее, чтобы вы, английские коммунисты, крепче вросли в почву английского пролетариата. Стали там своими, людьми, которых знают и слушают. Причем, слушают внимательно. Если английский рабочий класс действительно ощущает солидарность с СССР в каких-то вопросах, – этот запрос должен быть удовлетворен. В форме забастовки, или другой, не менее действенной. Тут у вас не должно быть вопросов, да, я думаю, их и не будет. Но насильно никого на забастовки мы гнать не собираемся.    – То есть, вы планируете схватку на несколько ходов вперед, раз так уверенно говорите о том, что вам может понадобиться, а что не может? В 1917 забастовки в Англии сильно повлияли на свертывание планов интервенции, например. Кто знает наверняка, что понадобиться в этот раз?    – Наверняка, – никто. Но, вообще, с разного рода потенциальными интервентами мы планируем разбираться сами. Наш рабочий класс вооружен и имеет политическую власть, а ваш – нет. Поэтому пока, – только пока! – с него и спроса меньше.    – А что, вы уже разрешили рабочим создавать отряды? – улыбнулся Грант.    – Вообще-то, да. Отряды по борьбе с бандитизмом и хулиганством. Это большая проблема в наших крупных городах.    – Вооруженные?    – Да. С правом ношения оружия на дежурствах. У кого нет своего – выдают в профсоюзной организации. Пистолет или револьвер, в некоторых районах – винтовку или многозарядное ружье. А что вас удивляет?    – Да то, что ваши власти, кажется, перестали бояться своих людей.    – Вы слишком догматично смотрите на обстановку в СССР, причем, глазами врагов нашей страны. Наши власти никогда не боялись своего народа, даже в худшие годы. А запрета ношения оружия рабочие требовали сами, на траурных митингах в 1934-м году, после убийства Кирова. Впрочем, мне кажется, это не так уж и важно, главное то, что происходит в СССР сейчас. Я понимаю, что вам сложно поверить мне на слово. Я и сам, порою, удивляюсь, с того, что там происходит. Однако в одном я уверен, – страна, партия и правительство меняются, и меняются в новую сторону, которая куда ближе к ленинским принципам, чем когда-либо, даже в 20-е годы.    – Хорошо, Сергей. А что насчет других подходов, которые вы рекомендуете, помимо работы в кооперативах? Мы ведь понимаем, что одним экономизмом большого дела не сделать, верно?    – Да, разумеется. У нас просчитали ваши перспективы энтризма. В принципе, эта мысль дельная. Но лучше вам этим заниматься, уже имея базу за плечами. В Лейбористскую партию идет много хороших людей, которых от коммунистов отталкивает только вся эта ерунда, которую городит вражеская пропаганда. Их, конечно, надо кому-то «перехватывать». Собственно говоря, если у вас появится серьезный моральный авторитет в рабочей среде, хотя бы после успеха с кооперативами, лейбористы сами начнут бегать вокруг вас, виляя хвостами. Мне кажется, это будет правильнее всего. Энтрируйтесь так, чтобы всем вокруг, и в первую очередь, рабочим, было видно, что это вы делаете лейбористам одолжение, а не наоборот.    – А как же революционный путь?    – А что толку о нем говорить, если у вас нет влияния в массах? В случае глубокого кризиса власти у вас и выбора не будет, а мы, естественно, вам поможем. Но не сидеть же на месте и не ждать, когда буржуи устроят вам этот кризис и поднесут на блюдечке?    – С этим я тоже согласен. Черт, я все время забываю, с кем имею дело, – вы же в принципе не скажите ничего, что мне будет не по нраву!    – Отчего же? Могу сказать, что среди вашей братии полно надутых антисоветчиков, которые ничего иного из себя не представляют, и пыжатся при этом изображать «пламенных революционеров»…    – Это я и без вас отлично знаю, Сергей. Еще вопрос, не мене важный: а почему вы обратились ко мне, а не к другим? Наконец, у нас же есть сталинистская Компартия. Или вы уже решили разорвать с ней сотрудничество, как со сборищем явных бездельников и болтунов? Это было бы весьма разумно.    – У вас едкая ирония, но я понимаю, о чем вы. Компартия у вас тут и вправду, – не очень. Но, разумеется, дело не в этом. Если мы будем работать только с ними, мы сознательно поставим себя в невыгодную позицию, ибо все, что они делают, все воспринимают как инициативы Москвы. Отчасти, это правда. Собственной инициативы им не всегда хватает. Кроме того, мы, с иностранными товарищами, планируем очистить ряды всех компартий, входящих в Коминтерн. Там, надо признать, засело множество карьеристов, которые только и знали все эти годы, что питаться за счет наших денег. А у нас и так, повторюсь, страна бедная, мы эти средства, без преувеличения, нередко от голодных детей отрывали... После чистки, эти партии, безусловно, преобразятся качественно. Но, – потеряют количественно. А там и так, каждый человек на счету. В общем, мы считаем, что работать надо со всеми. И чем пытаться отрабатывать каждую троцкистскую секту в мире, проще способствовать созданию единого организационного центра. Естественно, с более рациональной политикой, отвечающей новой ситуации в мире.    – Хм, – Тед задумчиво потер переносицу, – Значит, вы видите нас в роли эдакой конструктивной оппозиции, чтобы мы «присматривали» за вашими компартиями, не давали им расслабляться, но при этом, действовали сообща с ними на политическом поле. В Коминтерне, в частности, так?    – Ну и это тоже. Парни, вроде Фреда и Иана, с их-то опытом, в Коминтерне очень нужны. Враг-то у нас общий. Но, кроме того, вы нам кажитесь ценными и сами по себе. Вы – безусловный коммунист, и не водитесь с откровенными соглашателями. Да, не стану скрывать, ваша позиция по СССР, – эта самая концепция «деформированного рабочего государства», – она для нас обидна. Но мы сами признали на 20-м съезде партии, что разного рода «деформации» у нас есть, причем в обилии. И начали открытую борьбу с ними… Что же теперь, пенять на зеркало?! А что касается того, как вы показали себя, – так мы вас знаем как человека принципиального, не трусливого, способного не только к болтовне. На Кабельной улице вас заприметил не один Фред. Ваша поддержка миротворческой деятельности СССР в недавнем кризисе в зоне Суэцкого канала была, признаюсь, не особо нам важна, просто в силу малого резонанса, но и это мы заметили. А между тем, вы здорово рисковали, тут процветал джингоизм в худшей форме. В целом, мы считаем, что сотрудничать с вами не зазорно, и что вы справитесь. Среди сторонников «государственного капитализма в СССР» таких людей нет.    – Среди них хватает храбрецов, – заметил Тед, внешне никак не реагирующий на комплименты, – Антифашистов, людей твердых убеждений…    – Да, Тед, хватает, – улыбнулся Сергей, – Храбрецов, которые на каждом углу звонят о том, что не боятся «убийц из НКВД». Антифашистов, которые точно знают, что ни один фашист им ничего не сделает, – конечно, они же не в Греции, не на Сицилии и не в Андалусии.    – Не все они так плохи, – непроизвольно выступил в защиту собственных оппонентов Тед, – Есть среди них и искренние люди. Да, они паршивые марксисты и не всегда дружат с логикой, но намерения у них самые лучшие…    – Если есть, – то они примкнут к вам, и разберутся с марксизмом, и с логикой, – твердо заявил Сергей, – Потому что даже то, что делаете вы сейчас, имеет стократ больше смысла, чем попытки подлизаться к буржуазным идеологам-коллегам по академическому сообществу и клубам, которыми заняты они. Какими бы намерениями они не руководствовались.    – Ладно, я не жду немедленного ответа. Вот вам адрес, – Сергей выложил на стол визитку, – Пошлите туда кого-нибудь с запиской, когда примите решение. По телефону вам лучше такие вещи не обсуждать: его у вас прослушивают. Кстати, раз уж заговорили об этом. Парень, который занимается у вас версткой газеты, регулярно стучит на вас в MI-5.    – Мёрфи? Очень может быть. Предлагаете приложить его ледорубом по темечку?    – Да это уж сами решайте. Я бы просто уволил засранца. Он, кроме того, постоянно отирается в Сохо, и, кажется, приторговывает ворованной из вашего издательства бумагой…    «Седой» встал, расплатился за пиво, и попрощался. Бармен лишь кивнул головой в ответ, а оба рабочих, утомившихся от снукера и присевших за дальний столик, синхронно ответили: «Пока, мистер!».    Когда «седой ушел», они так же синхронно, не сговариваясь, взяли свои кружки, пепельницу, и пересели за столик Гранта.    – Ну что, Тед? – испытующе глянул на Теда старший из них, – Что предложил нам мистер Хрущев?    – Странные вещи, Фред, странные, – вздохнул Грант, отпивая свое пиво, – Серьезные вещи. Настоящее дело, если по-честному.    – Будем соглашаться? – спросил Иан с любопытством, – Не больно-то я доверяю сталинистам.    – Я тоже не доверяю, – пожал плечами Тед.    Некоторое время, все трое молчали, курили и допивали пиво.    – Надо обсудить на собрании, конечно, – не выдержал, наконец, Фред, – Дело не простое. Но вот ты-то, Тедди, ты у нас умный. Что ты думаешь, вот прямо сейчас?    – Я думаю, что мы крепко рискнем, если согласимся, – признался Грант, – Всем рискнем: принципами, репутацией, может, и чем похуже. Но… По-моему, Фред, если мы не согласимся, мы будем до конца жизни считать, что сотворили исключительную дурость. Исключительную, Фред…       Спустя неделю по указанному адресу, по которому располагался офис под скромной и неброской вывеской: "Horns and Hoofs": Export-import company подъехал на велосипеде юноша лет 14, пристегнул велосипед к пожарной колонке увесистой цепью с амбарным замком, и, толкнув тяжелую старую дверь, помнящую еще времена Виктории, прошел внутрь. Там, в заставленном коробками и заваленном мешками с какой-то печатной продукцией помещении, его встретил управляющий, – грузный усатый человек лет 50, в испачканном пылью коричневом костюме.    – Добрый день! – поздоровался юноша, – У меня послание мистеру Беза, от мистера Гранта.    – Привет, – с сильным шотландским акцентом ответил толстяк, – Вот тебе шиллинг. Давай сюда свое послание, я передам его мистеру Беза. Он сейчас занят.    – Мне указано передать послание лично в руки, сэр, – вежливо, но твердо ответил парень, – И получить ответ, если он последует.    – Черт, – толстяк сделал шаг назад, но вышло у него неловко, и он споткнулся об один из мешков, – Мистер Беза! Мистер Беза! Тут у меня посыльный, с письмом от какого-то, будь он неладен, Гранта!    – Я не посыльный, – обиженно ответил мальчик, – И не стоит вам грубить в адрес мистера Гранта!    – Это шутка, молодой человек. Вы не понимаете шуток? Это проблема, как по мне, – проворчал шотландец, и, проложив, наконец, себе дорогу сквозь завалы корреспонденции, исчез в соседней комнате.    – Мистер Беза! Тут какой-то посыльный, который утверждает, что он, – не посыльный, от какого шибко важного мистера Гранта, про которого шутить не стоит… – донесся его голос.    Вместо него вышел другой мужчина, седой, среднего роста и возраста, и с хорошо различимой выправкой, выдающей человека служившего. Впрочем, в Англии это совсем не было редкостью. Мужчина был явно оторван от работы, на нем был пыльный рабочий комбинезон, но, увидев молодого человека, он улыбнулся, подошел ближе, и, не чинясь, протянул руку.    – Я Сергиуш Беза, знакомый мистера Гранта. Ну что, вы приняли какое-то решение?    – Я Алан Вудс, сэр. Товарищ мистера Гранта из молодежной группы РСЛ. Здесь у меня письмо для вас, – сообщил мальчик, отвечая на рукопожатие.    – Сейчас взглянем, – мистер Беза достал из кармана комбинезона небольшой складной нож, неуловимо-быстрым движением открыл его одной рукой, и в одно касание острого лезвия вскрыл конверт.    – Слушай, Алан, – пробежавшись по первым строкам, – Мне нужно кое-что приготовить. Ты пока можешь посидеть вон там, в кресле, если уберешь эту коробку. Она не тяжелая. Сейчас Энди угостит тебя молоком и печеньем, у нас должны быть, верно, Энди? Вот и славно. Извини за беспорядок: мы только что въехали, и придется приложить немало сил, чтобы сделать этот клоповник уютнее. Мне нужно минут 20, не больше, надеюсь, ты не очень торопишься? Вот и славно, – явно погрузившись в свои мысли, повторил «седой» и исчез.    Алан уселся, куда сказали, через минуту толстяк-шотландец поставил перед ним на коробку поднос с печеньем и стаканом молока.    – Любишь комиксы? – спросил шотландец, и положил рядом стопку старых американских журналов про Снейда, сержанта морской пехоты.    – Нет, спасибо, – стараясь скрыть отвращение, ответил Алан, – Я вот заметил у вас, там, в той открытой коробке, какую-то книгу Грамши… Нельзя ли её полистать?    – О! – шотландец бросил на мальчика уважительный взгляд, – Мистер интересуется серьезной литературой? Похвально! Разумеется, можно. Вот, не вставай, сам достану…    К тому моменту, когда мистер Беза вернулся, Алан уже полностью погрузился в «Тюремные тетради», начисто забыв про угощение.    «Седой» оторвал его от чтения, и вручил увесистый бумажный пакет, котором виднелись корешки офисных папок.    – Вот, тут все, что я обещал, – сообщил он, – Кроме того, там сопроводительное письмо, в котором я постарался подробно изложить все основные моменты. Если возникнут затруднения, – обращайтесь к нам, мы поможем. Самому ему лучше сюда не ездить, но мы можем встретится в любом удобном для него месте, в разумных пределах, естественно. В Катманду я поехать не смогу… Смотрю, тебе пришлась по нраву книга?    – Интересно, сэр. Но даже за 20 минут я уже нашел несколько спорных моментов…    – Это и неудивительно. Грамши был, безусловно, незаурядным человеком, и видным деятелем. Нет сомнений в честности его намерений. Но, как по мне, он был оппортунистом, причем из тех, которые уходят в оппортунизм не вполне сознательно, просто по причине не изжитой доли идеализма… Если книга нравится, – забирай. Надеюсь, ты тут не в последний раз, дочитаешь – вернешь.    – Спасибо, сэр! До свидания! – просветлел лицом Алан, положил книгу в пакет, и вприпрыжку минуя завалы коробок, убежал на улицу.    – Бойкий щегол, – заметил Энди, – А вот аппетит у него, – не очень. А я, например, человек простой, чуть ли даже не из народа. Не пропадать же продукту? Не побрезгую, нет, сэр… – и с аппетитом захрустел печеньем, прихлебывая молоко.    – Худеть бы тебе надо, Макнаб, – заметил Беза, – Возраст, давление, сердце, а ты все никак не остановишься.    – Но, сэр, на кой же еще жить, если не ради маленьких удовольствий? – развел руками шотландец, – Знаете, как было тоскливо без свежего молока и печенья в чертовом Шталаг 18. Я уже немолод, и не умею получать столько радости от чтения каких-то итальянских путаников…    – Например, ради того, чтобы выкинуть старую мебель, – категорически заявил Беза, – Без обид, но в Stalag XVIIIA ты даже толком не похудел. У нас еще работы непочатый край. Я не хочу провести тут все выходные…    (Желающие могут убедиться: http://www.sdelanounih.ru/nemeckij-plen-dlya-anglosaksov-i-russkix/)    – Думаешь, выйдет из этих троцкистов какой-то толк?    – Не знаю, – серьезно ответил Беза, – Надеюсь, что выйдет, разумеется. Ладно, давай не будем рассиживаться! Сам же, наверное, домой хочешь…       Весь остаток субботы и большая часть воскресенья ушли у Гранта, чтобы ознакомиться с присланными материалами. И с каждой новой папкой он становился все серьезнее и серьезнее. С одной стороны, от перспектив, которые сулила реализация предложенных проектов, захватывало дух. С другой стороны, – он очень отчетливо понимал, что шагает в неизвестность. Ничем подобным он ранее не занимался.    Даже писать листовку, призывающую рабочих присоединятся к создаваемому жилищному кооперативу, и то, было непросто писать. Отлично понимая, что делает полезное дело, Грант, тем не менее, чувствовал себя рекламным агентом, а не агитатором… Впрочем, он осознавал, что это исключительно результат отсутствия специфического опыта.    На следующей неделе он и еще пара товарищей встретились со стряпчим, оформившим регистрацию «East End Cooperative Housing», а также посетили неизвестный им ранее, но выглядящий весьма респектабельным банк, в котором им, без всяких пререканий и мытарств, выдали беспроцентную ссуду на три года. Ни сам Грант, и ни один из его товарищей, никогда не держали в руках подобной суммы, и никогда не получили бы такой ссуды при других обстоятельствах. Только сейчас до некоторых стала доходить серьезность мероприятия, коммунисты стали более собраны и сосредоточенны.    Неделю подряд Алан и его юные товарищи занимались раздачей листовок на проходных заводов и фабрик, терпеливо отвечая на множество вопросов. Внимание властей это не привлекло: в те времена композиция «троцкист с пачкой листовок возле проходной завода» была такой же естественной деталью пейзажа, как пресловутые лондонские туманы.    Провели собрание будущих участников кооператива. Помещение пришлось снимать непривычно большое, – народу набилась настоящая тьма, рабочие пришли с женами, нередко и с детьми. Гранту было не впервой выступать перед рабочей аудиторией, и он легко, подробно и не без остроумия изложил план, достоинства и сложности предстоящих действий. На лицах некоторых, особенно молодых, рабочих и работниц читалось явное недоверие. Мысль о том, что жилье можно строить сообща, без процентов и переплат, и вселяться в дома сразу, как они будут построены, казалась им слегка фантастической. Но Тед старался, и среди тех, кто собрался в зале, лишь несколько самых недоверчивых семей отказались записываться в кооператив по итогам собрания. Председателем был выбран, с подачи Теда, Фред Эллиот, которого в рабочей среде многие знали и уважали.    Район, на строительство в котором было получено разрешение (тоже, удивительно быстро и почти без проволочек), был застроен старыми заброшенными индустриальными сооружениями 19-го века, – уродливыми кирпичными корпусами фабрик, складов и мастерских. Дабы сэкономить средства, решено было взять снос на себя, и все члены кооператива выразили желание вложить в это дело, как и в последующее строительство, личное трудовое участие. Подобные собрания провели еще не один раз, и поток желающих присоединится не иссякал, – положение с жильем рабочих было очень тяжелым, а залезать в долговое рабство к банкирам рядовые англичане не особо рвались. Во время праздничных мероприятий 1 мая, также, активно велась агитация, ей была посвящена также значительная часть весенних выпусков газеты «Socialist Fight» и журнала «Workers International Review», выходящие непривычно большим тиражом.    Тед внимательно ознакомился с практикой кооперативного строительства в СССР и «странах народной демократии», которая была обобщена в материалах, переданных ему Сергеем. В целом, заложенные в концепции идеи пришлись ему очень по нраву, кроме одного пункта, – насчет трудового участия членов. С его точки зрения, у этого момента было немало минусов. Во-первых, рабочие в Англии и так работали немало, – отнюдь не все работодатели соблюдали законодательство строго, и большинство перерабатывало на два-три часа вполне стабильно. Нормальной была шестидневная рабочая неделя. Тяжелая работа на стройке после такой нагрузки была более чем некстати, приводя к совершенному утомлению человека. Во-вторых, трудовое участие, прописанное в договоре, сулило ссоры и разборки на тему того, кто больше поработал, со сложным выяснением объемов труда, который необходимо вложить для равных долей участия. Если человек, например, заболел (а то и просто запил, среди английских рабочих совершенно нередкое явление), – кто-то, в свою очередь, просто по определению вынужден будет работать «за себя и за того парня», что сулило массу неприятностей. Наконец, строительство, при всей кажущейся простоте, являлось ремеслом серьезным, и те, кто ничего в нем не понимал, на стройплощадке были скорее помехой, чем помощью. Да, они могли быть разнорабочими или поднимать тяжести, но даже такой нехитрый труд был чреват большими объемами травматизма, несчастных случаев, а также порчи материалов и оборудования. Так оправдает ли себя присутствие на стройке толпы неумех, да еще и неумех уставших после основой работы?! Кроме того, строители тоже являлись работниками, и, хотя трудовое законодательство Великобритании того времени не требовало от работодателя ни обязательного страхования работника, ни даже ознакомления его с техникой безопасности, – могли возникнуть проблемы юридического характера из-за отсутствия трудовых договоров. Причем, в условиях, когда сама необходимость в подобном участии стояла под большим сомнением.    Одним словом, решив, что в СССР и других странах социализма трудовое участие членов кооперативов, – скорее вынужденная необходимость, нежели обязательный элемент организации, Тед решил ограничить участие членов кооператива помощью при сносе и разборе аварийных зданий на будущей стройплощадке, а также вспомогательными работами, – выгрузкой материалов, и иной помощью в сравнительно умеренных объемах. Кроме того, было оговорено, что дольщики примут активное участие в благоустройстве придомовой территории и в организации будущих домовых комитетов. И значение это имело скорее консолидирующее, нежели экономическое, – дабы дольщики знакомились с будущими соседями, а также с коммунистами-организаторами, привыкали к совместному характеру труда и эффективности низовой организации. Что же до собственно строительства, то по всему выходило, что строители-профессионалы, без привлечения которых обойтись все равно было никак, основной объем работы проделают и качественнее, и быстрее, и дешевле. Разумеется, Тед обсудил эти вопросы с Сергеем. Тот оказался к подобным предложениям не совсем готов, – признавая их обоснованность, он, все же, для верности, отправил запрос по каким-то своим инстанциям. Ответ пришел очень быстро, и оказалось, что в целом Тед был полностью прав. Привлечение участников кооперативов к самому строительству в СССР было делом сугубо вынужденным, и связанно было с желанием хоть немного разгрузить СМУ и другие строительные организации, чей план в Союзе был разверстан на несколько лет вперед без всяких «передышек» и послаблений.    При сносе старых промышленных домов проявили максимальную хозяйственность: где было можно, старались сохранить пригодный к использованию добротный столетний кирпич, стальные и чугунные балки, плитку, каменные блоки. Сергей (которого все непосвященные знали как польского эмигранта Серигиуша Безу) несколько раз сам приезжал на стройплощадку, и подкинул идею: не сдавать в металлолом некоторые образцы древнего промышленного оборудования, которое не было демонтировано в брошенных сооружениях: там нашлись старые винтовые прессы, паровые машины, разнообразные неисправные станки причудливых очертаний и многое другое.    – Много вы на металлоломе, все равно, не заработаете, – заметил он, – Черный металл сейчас дешевый, а все, что тут было ценного, давным-давно скрутили, еще во время войны. Лучше бы вы выбрали то, что получше смотрится, и организовали музей старинного промышленного оборудования. Скоро таких вещей будет нигде не увидеть, а, между тем, эти станки – памятник британскому пролетариату, который потом и кровью ковал за ними промышленную революцию, изменившую весь мир. Можно, кстати, уже сейчас поискать, что есть на распродажах металлолома, - интересные вещи можно купить за копейки… Скоро в Лондон будет приезжать много туристов, лишние деньги вам не помешают. К тому же, найдется работа старикам-пенсионерам, чтобы не скучали, – смотрителями, и подросткам, какими-нибудь сувенирами приторговывать, лимонадом и бутербродами на каникулах…    После согласования с другими участниками проекта, решено было так и сделать. Один из старых корпусов, 1859 года постройки, вместо того, чтобы разобрать и демонтировать, огородили, слегка подновили, и стали стаскивать в этот типичный образец индустриальной архитектуры, ненавистный дедам и прадедам нынешних рабочих, все интересное железо, которое находилось во время сносов. А интересного нашлось немало, например, прялка «Дженни» выпуска 20-х годов прошлого века, токарный станок Модсли, и даже маленький узкоколейный паровоз крайне архаического вида (его, в первый момент, даже приняли за «Ракету» Стефенсона).    Не обошлось во время расчистки территории и без сюрпризов. Так, на чердаке одной из старых мастерских, была обнаружена немецкая бомба весом в сто килограмм, причем, совершенно новая с виду. Хотели, было, вызвать саперов, но тут от Сергея приехала на неприметном грузовичке «Форд» пара каких-то неразговорчивых мужиков с ящиком инструментов, обезвредили бомбу, сняв с неё все взрыватели, и увезли завернутую в брезент увесистую «тушку» бомбы в неизвестном направлении. Поскольку дело было в выходной, и на площадке почти никого не было, дело обошлось без особого шума. Из всей организации посвященными в подробности произошедшего оказались только Фред, Тед и Алан, случайно оказавшийся поблизости. Тед и Алан недоумевали, и лишь Фред понимающе ухмылялся, явно припоминая что-то из своего норвежского опыта. Но и он предпочел ничего не комментировать.    Другие сюрпризы были более приятные: так, при разборе пола одной постройки непонятного назначения, рабочий обнаружил чугунный сундучок, в котором, после вскрытия, нашлось четыре тысячи золотых соверенов Георга III. Эту находку тоже было решено не афишировать, и деньги (29 кг золота стоили, даже без учета коллекционной ценности, никак не меньше 20 тысяч фунтов) пополнили фонд предприятия.    – Теперь мы можем вернуть вам вашу ссуду, – заметил Тед, честно рассказавший о находке Сергею, когда он, в очередной выходной, приехал посмотреть на площадку, – В принципе, в ней больше нет нужды.    – Вот, я же говорил! – улыбнулся Сергей, – Главное, ввязаться в настоящее дело, а дальше оно само попрет! Не переживайте, лучше организуйте новые проекты. Раз у вас появились свободные средства, я бы предложил, по опыту наших товарищей из южных стран, создать народный банк. Слыхали про такие учреждения? Английские законы ничуть этому не препятствуют, хотя, Маркс свидетель, – еще поискать надо страну, где банковское законодательство столь точно соответствовало бы определению: «Возведенная в закон воля правящего класса».    – Свой банк нам нужен, – кивнул Тед, – Многие товарищи уже сейчас, помимо строительства нашего кооперативного квартала, предлагают организовывать производственные кооперативы. Им, хотя бы формально, потребуется брать ссуды. Кроме того, ссуды, уже настоящие, многим членам кооператива потребуются на обзаведение. Теперь, когда денег стало больше, меня смущает только одно обстоятельство: не слишком ли много мы на себя берем с самого начала?    – Разве же это много?! – развел руками Сергей, – В Италии некоторые товарищи создают предприятия с многими тысячами участников и множеством структурных подразделений, – и строительство, и промышленное производство, и сельское хозяйство, и сфера услуг. И это правильно, я считаю, – если есть возможность, надо каждый пенс нести мимо буржуев, чтобы деньги работали на тех, кто их и создает… Кстати, может договорится и кого-нибудь сюда командировать вам в помощь?    – Поделиться опытом никогда не вредно, – с готовностью согласился Тед, – Да, насчет производственных проектов. Среди ваших предложений мне попался интересный вариант проекта для жилищного строительства. Те, которые называются «Таунхаус». Они хорошо подходят для застройки средней плотности, квартиры получаются просторными, удобными. Есть варианты со встроенными гаражами. Практически – сочетают достоинства частных домов по комфорту проживания с достоинствами многоквартирных по удобству единого подключения и разводки коммуникаций. Плюс, – люди не отгораживаются заборами, сохраняется коммунальный характер проживания, соседские отношения. А самое полезное, на мой взгляд, – это то, что их можно собирать из однотипных конструкций. Все что нужно для их производства, – циркулярные пилы для фанеры и древесины, пневматические молотки, кое-какой ручной инструмент и стапели. Утеплитель используем на основе минеральной ваты и пенопласта. На облицовку пустим тот кирпич, который удалось получить при разборке старых корпусов, но вообще, можно применять любой, вплоть до кирпичной плитки. Именно такой проект мы утверждали в муниципалитете для нашего квартала, и, как мне кажется, производство подобных домов будет иметь хороший спрос во всем Большом Лондоне. Может быть, начнем как раз с такого заводика? У нас есть несколько десятков дольщиков, которые сейчас на грани потери работы. Давайте, параллельно развертыванию строительства, организуем их в кооператив?    – Мне нравится, как вы рассуждаете, Тед, – с уважением ответил Сергей, – Я и сам хотел предложить именно этот вариант, но вы меня упредили. В СССР мы такие дома, правда, почти не строим, – для нашего климата они слишком легкомысленные. Только несколько опытных кварталов и мини-отелей в Крыму. Их спроектировали с учетом технологий, доступных в Великобритании, и предпочтений англичан в отношении стандартов жилья.    – А в СССР есть какие-то строительные технологии, недоступные в Великобритании? – с недоверием поднял бровь Грант.    – Вот выберитесь к нам в гости, – сами посмотрите, – с лукавой усмешкой ответил Сергей, – Что ж, давайте согласуем, что вам еще понадобиться, на данном этапе…    К моменту окончания расчистки территории, заводик уже работал. Со стороны было нанято всего несколько человек, – бухгалтеры и инженеры, все из числа молодых социал-демократов. Людей с буржуазным складом характера и предрассудками кооперативная форма организации отпугивала, но и нельзя сказать, чтобы их кто-то упрашивал. Лишенные же классовых и сословных (да, в «демократической» Англии и это тоже имело значение) молодые люди быстро поняли, что дело не только правильное с идеологической точки зрения, но крайне выгодное: полноправный член кооператива имел возможность получить не только долю прибыли, но и неплохое жилье в беспроцентную рассрочку. Кроме того, он мог брать ссуды в народном банке под такой «процент», который заставил бы любого настоящего капиталиста-банкира немедленно удавиться от жадности. В перспективе было открытие своей школы, больницы, парикмахерских, библиотеки, и даже церкви. По настоянию Сергея Тед, не без труда, но отыскал молодого викария из Йоркшира, который придерживался крайне левых взглядов, и за их пропаганду пастве даже успел отсидеть в тюрьме в начале 50-х.    – Зачем нам этот поп? – удивленно спросил Тед после собеседования с пастором, – Ведь это же расходы: сама церковь, потом затраты на её поддержание в приличном виде, и все это ради того, чтобы у нас сохранялась религиозная пропаганда, с которой мы боремся?    – Поп у нас непростой, – улыбнулся Сергей, – Отец Мартин, – поп-коммунист, а это само по себе многого стоит. К тому же, он умеет плотничать. А само наличие церкви сильно усыпит бдительность некоторых … шибко бдительных.    – Да он почти анархист! – воскликнул Тед, – Я всю жизнь стремился быть большевиком, но когда беседую с ним, мне кажется, что это я – соглашатель и оппортунист, уже потому, что немало денег отдал буржуям за фанеру, гвозди и цемент…    – Он же проповедник, – пояснил Сергей, – Его язык – язык яркой метафоры, привык он так. Вы просто мало смотрите со стороны на себя самого. Порой, вы тоже на него похожи, когда выступаете на митинге, или пишите для молодежи. Религия, это, конечно, устаревшая глупость, тут я, разумеется, с вами не спорю. Но, мы же понимаем, зачем она нужна людям? Вспомните слова Маркса: «Религия – это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому, как она – дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа». Религиозное учение служит, как бы, опорой для слабых духом, оно дает надежду и волю к движению даже тогда, когда жизненные обстоятельства говорят, что все тщетно. Да, мы можем лишить людей религии, но им требуется вера. И, пока они не обретут веру в себя и в свои возможности в реальном мире, выбивать из-под них опору, – опрометчиво. Надо действовать не торопясь, и лучший способ – воспитание материалистического, научного взгляда на мир. Если все пойдет, как задумано, молодежь будет наша. Ну, а те, кому уже поздно себя радикально менять, пусть лучше имеют дело с отцом Мартином, как считаете?    – Я, разумеется, не против, но, как бы он не совратил всех наших людей в анархическую ересь, – проворчал Тед.    – А это решаемо, я думаю. С ним надо просто поговорить по душам, он все поймет.    – Пригрозите ему ледорубом?    – Думаю, хватит убеждения. В крайнем случае, можно напомнить ему небольшую историю из его семинарского прошлого. В этих семинариях, знаете ли, нравы почище, чем на вашем флоте…    – «Ром, плеть и педерастия»? Мальчики из хора?    – Ну, зачем же конкретизировать? Да и обижать хорошего человека не к чему, он ничего плохого никому не сделал. Два подростка шалили, и попались на глаза воспитателю. Просто напомним, что для пастыря важнее всего интерес паствы. И, в первую очередь, интерес классовый. А его, в нынешних условиях, могут отстоять только большевики. Для анархии, глядишь, тоже придет время, – когда коммунизм построим… Но не раньше.    После забивания свай и установки кирпичных фундаментов, дома собрали исключительно быстро, – конструкции были уже готовы, и на сборку ушло всего несколько дней. Куда больше времени, чуть больше недели, потребовалось для черновой отделки: стены обложили «антикварным» кирпичом, провели коммуникации, поклеили плитку в санузлах и установили сантехнику.    Назвать новый квартал решено было «Джермистон», в честь родного города Гранта в ЮАР. Тед голосовал против, и вообще, считал, что кооперативному кварталу подходит какое-нибудь более «революционное» название, но большинство поддержало именно этот вариант.    Принимать Джермистон приехали не только все дольщики и почти весь состав РСЛ и молодежной группы, но и чины из районной администрации, полицейский чиновник, и депутат Лейбористкой партии от округа.    Важные чины с некоторым недоумением смотрели на красные флаги, которыми были декорированы дома и церковь.    Разумеется, все важные гости выступили с речами, но над муниципальным чиновником и депутатом, не сделавшими для сограждан практически ничего, в толпе только посмеивались, особенно, когда те употребляли вычурные и пафосные обороты, смысл которых мало кто понимал. Контрастом звучала речь Гранта, энергичная, простая и доходчивая, которую рабочие громко приветствовали, и краткая проповедь отца Мартина, пожалуй, еще более радикальная и зажигательная. Когда же Тед, под аплодисменты и крики «Гип-гип-ура!» всех собравшихся, перерезал символическую ленту на въезде в квартал, и приглашенный духовой оркестр пожарной команды заиграл «Интернационал», высокие гости вовсе «увяли». Однако, последовавший после банкет всем понравился, и несколько притупил их настороженность.    Новенькие дома, в которых новые жильцы тут же бросились обустраиваться, производили на других рабочих Лондона могучее впечатление, которое не заменила бы любая, самая упорная и многолетняя агитация. Про кооператив, превративший заброшенную промышленную зону в уютный и комфортабельный район на несколько тысяч жителей, написали многие газеты, в первую очередь, разумеется, лейбористские. Тон консервативных изданий, если они вообще сочли нужным упомянуть такую «мелочь», был снисходительно-настороженным. Рабочие с разных концов Большого Лондона съезжались в Ист-Энд, взглянуть на Джермистон, полюбоваться на красивую внешнюю кладку домов, несущую следы благородной старины, блестящие оцинкованные крыши, и поговорить с новоселами. Последних легко было застать вечерами на улице, поскольку они были заняты разбиванием газонов, посадкой деревьев и кустов, а также оборудованием детских площадок. Детские площадки вкупе с озеленением, вообще, производили на всех зрителей, и не только на небогатых рабочих, сильнейшее впечатление. Большинство районов города, в которых проживали люди низкого и среднего достатка, не имели вообще никакого пространства для детей и общественного отдыха. Считалось, что для этого достаточно городских парков.    В Джермистоне еще при проектировании были заложены дворы, огороженные живыми изгородями, детские площадки с качелями, песочницами, детскими «городками» и полем для мини-футбола. Отдельно было оборудовано пространство для выгула собак, которых лондонцы весьма любили, дабы избежать в будущем инцидентов с укусами детей и отходами собачьей жизнедеятельности в песочницах.    Для отдыха взрослых также предусмотрели скамейки в тени вересковых кустов, беседки и столики для настольных игр, столы для пинг-понг и площадку для сквоша.    В принципе, по степени продуманности и удобства дворы Джермистона не уступали закрытым кондоминиумам Челси, а по функциональности, – заметно превосходили последние, поскольку в них не тратились на вещи, ничему, кроме тщеславия, не служащие, вроде знаменитых английских газонов.    Другой «новинкой», совершенно для тогдашней Англии нехарактерной, был отказ от индивидуального отопления дровяными каминами, и оборудование центрального отопления. В условиях, когда жильцы были и владельцами, и застройщиками, и членами управляющей кампании, короче, – когда никто не мог нагреть руки за их счет, это удалось сделать достаточно дешево. Под котельную выделили еще один «исторический» корпус, точнее, пристройку, в которой раньше находилась паровая машина привода станков. Вкупе со стильного вида ажурной кирпичной дымовой трубой и массивным зданием музея рядом, они составили органичную часть общего ансамбля квартала. Камины, – архаические приспособления, по эффективности уступавшие не только русской печи, но даже обычной буржуйке, были дорогими в обслуживании (а вот попробуйте, обеспечьте себя дровами посреди города миллионника!) и пожароопасными. Поэтому, в отсутствии парового отопления и при дороговизне электричества, большинство англичан согревались зимой наиболее доступным способом: напялив на себя как можно больше одежды (что, кстати, легко можно заметить, внимательно глядя старые английские фильмы). Оттуда же, кстати, пошла любовь англичан к пледам, толстым домашним халатам, надеваемым поверх костюма, манере ходить по дому обувшись, и посиделкам возле огня (зачастую, сопряженным с пьянством). Дети зимой постоянно болели, часто с осложнениями, а лекарства и врачи были отнюдь недешевы, и доступны не всем…    В общем, уже в первую зиму 1958-го все очень высоко оценили центральное отопление, и никто не жалел о дополнительных затратах.    Многие, услышав про сказочно-комфортные условия и низкие затраты кооператоров, просто не верили, и посмеивались. Другие спрашивали адрес и телефон кооператива, интересовались, как в него вступить. Грязные, неухоженные рабочие кварталы, в которых они жили, после посещения кооперативного района смотрелись особенно убого…    К концу лета активисты РСЛ из разных районов города организовали еще шесть новых жилищных кооперативов, и два производственных, ориентированных на изготовление строительных конструкций. Кроме того, для оптовой закупки стройматериалов был создан торгово-закупочный кооператив, со складским терминалом, на котором использовались стандартные паллеты, погрузчики «Бобкат» и другие, доселе невиданные в Англии технологии складской логистики. В сентябре откомандированные в Ливерпуль члены РСЛ организовали сеть жилищно-производственных кооперативов и там.    Примерно в то же время до Теда дошли сведения, что подобные кооперативные объединения организуют и Компартия Великобритании Гарри Поллита (поскольку Венгерский мятеж не состоялся, Поллит занимал пост генсека CPGB до самой своей смерти в 1960-м), в Глазго, Эдинбурге, Бирмингеме и Ливерпуле. Дела у них шли не так бодро, не только чиновники, но и рабочие посматривали на «сталинистов» косо, считая их не более, чем «рукой Москвы». Но, поскольку активистов у них было куда больше, чем у Теда, кое-что у них, все же, получалось. Например, они организовали несколько транспортных кооперативов, использующих мультимодальные перевозки в стандартных контейнерах, и объединяющих несколько тысяч водителей по всей Англии.    Несмотря на сильнейшую взаимную неприязнь партийных структур, кооперативные очень быстро наладили сотрудничество по целому ряду вопросов, обеспечив друг другу льготные условия обслуживания. На этом фоне и представителям Компартии, волей-неволей, пришлось искать общий язык с РСЛ. Очень скоро выяснилось, что, несмотря на наличие скелетов в шкафу обеих сторон, общего у рядовых партийцев куда больше, чем различного.    В Лондоне дела лучше шли у троцкистов. Тяжелая промышленность, морские и железнодорожные перевозки, а также большая часть сельского хозяйства Англии находились в сфере интересов крупного монопольного капитала, и туда кооперативам вход был заведомо заказан. Однако, во все те ниши, которые капиталисты оставляли мелким частником, чтобы тем было «с чем играться в бизнес», кооператоры лезли, что называется, «без мыла». К Рождеству кооперативами, организованными РСЛ, были открыты три сети быстрого питания, ставшие очень популярными, особенно среди молодежи, десяток местных радиостанций, шесть довольно крупных полиграфических предприятий, сети парикмахерских, книжных магазинов, мебельных мастерских и даже вполне солидная обувная фабрика.    Развитие кооперативного строительства привело к тому, что стало возможно внедрять более современные методы, нежели те, что первоначально выбрал Тед «от бедности».    Так, у обанкротившейся компании был выкуплен цементный завод, и, несмотря на большие затраты, модернизирован, что позволило поднять его производительность в 3-4 раза. Поблизости был выкуплен «бросовый» участок наполовину заболоченной и непригодной к строительству земли. Болота осушили, топкие места, – засыпали строительным мусором, в обилии поступающим из Лондона, и выровняли. На нем построили завод железобетонных изделий, а также цех готовых металлоконструкций, в которых широко использовали советский опыт и технологии.    Благодаря этим мерам, основной строительной технологией кооперативов стала не сборка каркасно-щитовых конструкций из «навоза и палок», а строительство из цементных блоков с внутренними пустотами. Плиты перекрытий, лестничные проемы и другие несущие элементы изготавливались стандартными, из железобетона. Кроме того, было налажено производство тротуарной плитки разных цветов и размеров, желобов водоотводных канавок, бордюров и, даже, фонтанчиков для питья. Цех металлоконструкций ориентировали на изготовление силовых элементов, а также каркасов застекленных фасадов.    Основным был выбран разработанный в Ленинграде проект двухэтажного многоподъездного дома, с двумя или четырьмя просторными квартирами на каждой площадке. Более многоэтажные варианты, несмотря на большую экономичность, популярностью у лондонцев не пользовались. Видимо, даже такие, комфортные, теплые и вполне уютные дома напоминали им о ненавистных доходных домах-клетках, в которых они жили раньше. Поэтому пятиэтажек, внешне немного похожих на «хрущевки», было построено, сравнительно, немного. Фасады домов выполнялись в нескольких вариантах, – либо с облицовкой одним из предложенных вариантов декоративного кирпича или плитки (что было дороже), либо несколько разных типов сплошного остекления на стальном каркасе. В случае с «блочными» таунхаусами, можно было самостоятельно подобрать цвет остекления каждого блока-квартиры, что весьма импонировало англичанам, любящим «выделится из толпы». В некоторых случаях будущие жильцы сами брались за работу, и монтировали на фасаде настоящие витражи, причем, с учетом вкусов контингента, преимущественно, на коммунистическую тематику.    Глядя на разноцветные фасады, и впечатляющие стеклянные картины (весьма сомнительной художественной ценности), Сергей лишь вздыхал и отводил глаза, но и он соглашался, что главное, чтобы самим хозяевам нравилось.    Разумеется, внедрение таких технологий потребовало наличия специальной техники, – панелевозов, кранового оборудования, бетономешалок и бетононасосов. Чтобы не отдавать деньги на сторону, решено было создать общий парк строительной техники, со своей базой хранения и технического обслуживания.    Затраты были пугающими, но Сергей, знакомясь с бесконечными сметами, сохранял полнейшую невозмутимость.    – В серьезном деле иначе и не бывает, – пояснял он, – Поверьте, ваши предприятия по расходам не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит в Союзе. И, кроме того, каждая модернизация несет в себе задел для следующей. Что могут производить заводики по распиловке строительного бруса и раскрою фанеры? А имея свой цемент, свои цементные насосы, свои бетономешалки, опалубку и грамотную организацию труда, можно брать подряды на строительство чего угодно, вовсе не обязательно жилья. Хоть мостов и дорожных развязок. За монолитными бетонными конструкциями будущее. А заводики легко переориентировать на производство опалубки, да и других полезных в строительстве вещей. Все деньги вернутся, и приведут друзей. Ваши работники форменным образом озолотятся, если все поставить как надо!    Теду и остальным членам РСЛ, особенно поначалу, было очень странно заниматься подобными вещами, но они видели, что «мистер Беза» был прав: новые удобные дома, возводимые людьми чуть ли не самостоятельно, быстро и недорого, давали эффект куда больший, нежели простая умозрительная агитация. Рабочие и небогатые служащие стекались в кооперативы в огромных количествах.    Работало в этих объединениях, уже к концу года, больше тринадцати тысяч человек.    Люди шли в кооперативы с большой охотой. В них соблюдались строгие правила, был установлен 8 часовой рабочий день, два выходных в неделю (на выбор, – в субботу и воскресенье, или один фиксированный и один по скользящему графику), отсутствовала дискриминация женщин, как по приему на работу, так и по размеру заработной платы. Широко практиковались академические отпуска за счет кооперативов для учащихся, с обязательством членов после отработать по специальности оговоренный срок, действовали программы переобучения на актуальные профессии, причем, вне зависимости от возраста или пола. Это разительно отличалось от откровенно скотских правил обращения с молодыми рабочими, рабочими низкой квалификации или приезжими, которые практиковали капиталисты. Более или менее прилично в Британии жили лишь настоящие мастера, рабочие-станочники с исключительной квалификацией, которых в СССР, пожалуй, скорее бы определили в инженеры. Вместе с тем, широкое использование передовых методов организации труда, технологий и системы поощрения позволяли поддерживать высокую производительность труда, а, следовательно, и прибыльность всех народных предприятий.    Тед отлично понимал, какое значение имеет в политической деятельности доступ к СМИ. Именно поэтому он нередко голосовал за вложение средств в местные радиостанции и полиграфию: даже при условии не самой быстрой окупаемости, эти приобретения давали возможность ближе подойти к первоначальной цели всего предприятия. Однако, выяснилось, что и это направление весьма денежное, – в мире росла популярность музыкального радио, реклама на радио приносила значительные средства. Более того, со временем их стали приносить заказы на печатную продукцию, множество кооперативных изданий, на которые был большой спрос и вне сообществ кооперативов, и даже партийные издания, которые вдруг стало читать множество людей. Газета и журнал резко увеличили штат, в них пришли молодые корреспонденты и репортеры, туда еженедельно писало множество рабочих, которым хотелось поведать о своих мыслях и проблемах.    Расширение сети кооперативов потребовало создания еще двух «Народных банков». Сама народная банковская система почти не приносила доходов, т.к. процент по ссудам едва покрывал издержки (преимущественно, состоящие из фонда заработной платы сотрудников). Но наличие надежной внутренней платежной системы облегчало взаимодействие, делало функционирование кооперативов более прозрачным для их членов (и более закрытым со стороны).    Контроль, осуществляемый Сергеем и его коллегами, из которых Тед знал только двух, – тучного шотландца Энди Макнаба, работавшего управляющим в конторе «Horns and Hoofs Company», и итальянского консультанта Джованни Савино, был, надо признать, удивительно ненавязчивым и, даже, можно сказать, тактичным. В основном, контролем средств занимался Джованни, опытный бухгалтер, человек молодой, но, судя по всему, уже успевший повидать жизнь. Некоторые ошибки и накладки, неизбежно возникающие в работе, он просто выделял и ставил на вид кооперативным бухгалтерам, не устраивая из этого трагедии, однако, почему-то, его слушались с полуслова, и вообще, за спокойным и вежливым итальянцем быстро закрепилась неизвестно откуда взявшаяся репутация человека, с которым шутки плохи.    Иногда Сергей просил о небольшой услуге, – обычно, перевезти что-то кооперативными грузовиками, иногда, – поселить ненадолго пару человек в общежитии. Разумеется, ни в какой криминал он кооперативы и РСЛ не втягивал. Зато каждый раз, когда помощь требовалась от него, он выполнял просьбы быстро и неукоснительно: чиновники становились сговорчивыми, подрядчики, – аккуратными, а криминальный элемент, неизбежно возникавший рядом со всяким денежным делом, стремительно исчезал с глаз долой, предварительно вежливо извинившись, и, в некоторых случаях, даже вручив ценные подарки в знак раскаяния.    Уже в конце года заказы на строительные конструкции позволяли полностью вернуть всю выданную под ручательство Сергея ссуду, но, как и оговаривалось изначально, Сергей от возврата отказался. Вместо этого он передал Теду новые материалы, пометив папки в порядке приоритетности. Проекты были и вполне понятные, и несколько необычные. Сеть кафе, с кебабами и сосисками карри в качестве главного блюда?! Да какой лондонец сменит любимые «Fish and Chips» на такую гадость?!.. Но сменить захотели многие, все три организованные кооперативные сети закусочных «выстрелили», и начали открывать филиалы в других городах.    На Рождественских праздниках Тед встретился с Сергеем в том же самом пабе, на окраине Кэмдена.    – Таким образом, Тед, дела у вас идут в гору, – констатировал он, пробежавшись глазами по краткой сводке квартальной отчетности, заготовленной Грантом, – Наверное, и партия тоже переживает численный рост?    – О да! – улыбнулся Тед, – Мы уже сейчас имеем то, чего никогда не мечтали бы получить у лейбористов. У нас кандидатами записались уже больше шести тысяч человек. Часть, конечно, отсеется в процессе кандидатского стажа, сами знаете, он у нас достаточно строгий. Но на несколько тысяч новых членов я, всяко, могу рассчитывать. Десятки новых ячеек, в Лондоне, Манчестере, Ливерпуле, Бирмингеме, Эдинбурге. Работа на крупных предприятиях тоже идет куда успешнее, – там читают газеты, на митинг 7 ноября в Гайд-Парк пришло столько народу, сколько я ранее не видел с конца 30-х, и отнюдь не только наши товарищи по кооперативам.    – Все так, товарищ Грант, все так, – кивнул Сергей, – Однако, не забывайте, что ваш успех имеет двоякие последствия. Рост влияния любой левой группы в рабочей среде вызывает рост подозрений со стороны властей. Боюсь, вам недолго ждать провокаций, попыток рейдерских захватов ваших активов, или даже прямых диверсий. Поверьте, у многих уже есть на вас очень основательный зуб. Ведь, разумеется, буржуи бы и так, со временем, стали расселять все эти рабочие трущобы, так жить нельзя, тем более, в столице Империи, пусть и умирающей. А вы, практически, перехватили у них рынок.    – Ну, мы догадываемся… Вы знаете что-то определенное?    – Да. Источники из MI-5 сообщают, что вы не в приоритете, основной фокус внимания пока, все же, на CPGB. Но, в следующем году, за вас рано или поздно возьмутся. Думаю, вначале попытаются просто припугнуть, – вас, а затем рядовых кооператоров, в надежде, что все разбегутся от страха. Пошлют каких-нибудь громил, возможно, матерых уголовников. Кроме того, могут подкинуть наркотики, оружие, в дом или на склады. Могут попробовать подвести к кому-нибудь из вас девочку или мальчика, – разумеется, несовершеннолетних. К сожалению, у них большой ассортимент средств.    – Положительно, в этом самом MI-5 многовато сраных аристократов, – заметил Тед, – Двинутых на почве близкородственных браков. Они что, ждут, что люди вернутся обратно в трущобы от страха?    – Разумеется, нет, – покачал головой Сергей, – Они ждут, что кооперативы постараются дистанцироваться от вас. Хотя бы формально, но и это уже подорвет их дух. А то, что без вашей организации кооперативы, скорее всего, либо развалятся, либо переродятся в обычные капиталистические предприятия, – ну что ж, это будет приятным дополнением, но не более того. В конце концов, вы своей деятельностью перенаправили часть энергии недовольства масс на созидательную работу, это они скорее приветствуют, хотя и жалеют, что работа не приносит прибыль лично им. Вот, взгляните на этот список, он составлен моими людьми. Тут перечислены все ваши работники, которых внедрили к вам контрразведчики и полиция.    Грант пробежался глазами по листку, и возмущенно фыркнул.    – Про некоторых мы догадывались… Черт, Шерон Томсон! Ну, дерьмо бычье, какого черта! – Грант выглядел донельзя расстроенным.    – Она вам нравилась? – сочувственно спросил Сергей без малейшей иронии.    – Да… то есть, не в том смысле! Такая толковая девочка, отличная секретарша, интересовалась партийной работой, собиралась подавать заявление на вступление…    – К сожалению, её стоит просто уволить под благовидным предлогом. Если бы она работала на контрразведку – еще бы, куда не шло. Ничего особого ей на этом месте и не узнать, да и перевербовать возможно, она же не кадровая разведчица. Но полиция, – это опасно, они у вас тупые, и, что хуже всего, резкие как понос. Один обыск в конторе, – и на вас все станут смотреть, как на уголовников. Ваше общество вообще, на мой взгляд, чересчур погрязло в предрассудках. В Италии, например, обыск без ареста только придает авторитет в глазах обывателей, – значит ловкие люди, дело иметь можно…    – А что делать с парнем из банка? Он работает уже давно и может много знать.    – Вот ему я бы предложил щедро скармливать дерьмо, если вы понимаете, о чем я. Пусть в MI-5 думают, что через вас моют капиталы какие-то бандиты, но по очень, очень сложной схеме, и тайком от вас самих. Скажем, через своего человека в бухгалтерии. Пусть поищут черную кошку в темной комнате. Очень увлекательное занятие, особенно если кошки там нет, зато есть пара ядовитых змей… Это их отвлечет, они вообще могут плюнуть, и оставить дело для Метрополитен-полис. Но, вообще, конечно, эта история, – повод для принятия мер. Причем серьезных и действенных.    – Что же они так упорно ищут? У нас ведь даже нет уже сторонних денег, все схемы исключительно легальные.    – Ищут наше с вами сотрудничество, что же еще. Им в жизни не придет в голову, что мы, как и вы, действительно хотим помочь людям улучшать свою жизнь, и именно это в наших интересах, а не какой-то сложный политический план.    – И что нам с этим делать?    – Думаю, что ничего страшного не будет, если наши люди проведут с теми из ваших, кому вы на полностью доверяете, небольшую учебную работу. Вам необходима служба безопасности, эффективная, имеющая как мускулы, так и мозги. Я, кстати, поражаюсь, что троцкисты за столь долгие годы не научились создавать их сами…    – А это, может, потому, что кое-кто, не будем показывать пальцем, активно сокращал поголовье троцкистов? – хмыкнул Тед, – Особенно же самых толковых, боевых и опытных.    – Возможно, дело в этом, – согласился Сергей, – Ну что ж, мы напакостили, нам и исправлять. В конце концов, будучи вооруженными новыми навыками, вы будете чувствовать себя в большей безопасности и по отношению к нам. А отсутствие страха – залог доверия. В общем, рекомендую провести совещание с вашим председателем жилищного кооператива, его навык подпольщика будет очень кстати. Пусть он сам отберет, для начала, десятка два парней и десяток девушек, не младше двадцати лет, желательно, – с опытом военной службы, но не обязательно. Толковых, по возможности, крепких физически, не робкого десятка, и умеющих за себя постоять, но не сказочных богатырей шести футов ростом, и не голливудских красоток со слишком броской внешностью. Впрочем, я думаю, уж Фред-то поймет, кто нам нужен, с первого же слова. Черт, надо было давно его ориентировать. Моя вина, что и говорить…    – У вас дефицит своих кадров?    – Ну, во-первых, с кадрами у деловых людей всегда дефицит, – загадочно улыбнулся Сергей, – А во-вторых, – я бы хотел, чтобы свои кадры такого рода были у вас. Те, кому вы будете доверять. В конце концов, «серьезными делами» захочется заняться и вам. Вам придется работать и в неспокойных местах, в той же Ирландии, там очень многим надо бы вправить мозги на место и, заодно, посчитаться за старое… В общем, это то направление, заниматься которым никогда не лишне, хотя, конечно, мы за мир во всем мире.    – Кстати, Сергей… – было видно, что Теду немного неловко, – Насчет мира во всем мире. Есть небольшой вопрос…    – Разумеется, не стесняйтесь…    – Видите ли… вы, должно быть, помните того молодого человека, Алана Вудса? Вы видели его недавно, он продавал газеты на Ноябрьском митинге.    – Разумеется. Он вернул мне книгу. Я его запомнил с первой встречи, в нашей конторе. Очень многообещающий молодой человек. А на митинге с ним еще бегала кучка мальчишек и девчонок, в том числе, какой-то совсем юный джентльмен… как его…    – Джереми, Джереми Корбин. Ну, тоже умный мальчик, но я до сих пор не уверен, стоило ли Алану втягивать в наши дела ребенка.    – Так ему самому всего 15, если я не ошибаюсь.    – Не ошибаетесь. Именно про это я хотел бы поговорить. Дело в том, что Алан, как многие другие наши юные товарищи, всерьез хотели бы получить образование в СССР. Алан даже берет уроки русского языка…    – И как у него успехи?    – Ну, я-то очень мало практикуюсь в русском, поэтому оценить сложно. Но, мне кажется, имеется немалый прогресс… Так вот…    – Не понимаю, что вас смущает. Разумеется, надо давать молодым дорогу! Надолго ли нас с вами хватит, а им продолжать наше дело. Мне кажется, не будет решительно никакой сложности в том, чтобы организовать парню, да и все остальным, кто подойдет по возрасту, учебу в Москве, или в Ленинграде.    – А вам не кажется, что это поставит крест на их жизни тут? Черные списки, знаете ли, никто не отменял…    – И это не проблема. У нас отработана схема для таких случаев. Все протекает анонимно, без уведомления властей. У вас, при капитализме, удивительно легко исчезнуть человеку. Как только парень или девушка становятся совершеннолетними, и до того момента как они не окажутся в армии или на работе, никому решительно нет дела до того, где они, и чем занимаются. К слову сказать, образование в СССР – не единственный вариант. Университет Дружбы Народов в Александрии дает не менее качественное образование, притом, что иноязычным студентам там учиться гораздо проще.    – Учеба в Египте – не намного лучше в глазах наших властей, чем учеба в Советской России, – улыбнулся Тед, – К тому же насчет качества я, все-таки, позволю себе немного усомниться.    – Ну и зря, – уверенно отмел сомнения Сергей, – Там читают лекции советские преподаватели, причем, из числа лучших, более молодые и менее скованные догмами, чем их коллеги в Союзе. Мой старший сын там учится, и в полном восторге, уж мне ли не знать. Правда, климат там для европейца тяжелый, еда непривычная, и, еще, эти африканские девушки… Но это, сами понимаете, – не страшно, молодым людям все равно приходится проходить через массу трудностей и ...э… соблазнов, на пути взросления… Словом, – пусть парень заканчивает школу, хорошо учится, и решает, куда хочет дальше. Все устроим. Кроме того, кстати, если будут желающие поработать на каникулах в «Корпусе мира», – у нас всегда открыты двери. Особый приоритет медикам, преподавателям и инженерам с опытом бурения скважин, во всяком случае, в этом году было так.    – Хорошо, я поговорю с ним и остальными. Ребята хотят действия, и их можно понять. Я в их возрасте был таким же.    – Я тоже. Да, а если кто-то хочет действия иного рода, – в Коминтерне всегда открыто множество вакансий для людей, имеющих природный английский язык. Но там, все-таки, сначала надо учиться. Много специфики. И товарищи потребуют проверку – они всех проверяют, даже тех, кого набирают в Союзе.    Некоторое время оба мужчины пили свой светлый эль, Грант курил, а Сергей морщился каждый раз, когда дым попадал на него. Его, вообще, сильно напрягала привычка англичан смолить табак практически всегда и везде, – в барах, в кафе, в парках. Более всего непривычного человека смущало зрелище курящих в метро, – как на станциях, так и вагонах, в которых было практически не продохнуть. Возмущало Сергея и то, как много курящих было среди подростков. Совсем недавно, перекусывая в кафе, он обратил внимание на очаровательную девочку совсем уж юного возраста, – лет 12-13, не более, в школьной форме, которая листала журнал комиксов, пила лимонад, и курила суровую папиросу, в Союзе приличную разве что, грузчикам, поставив дымовую завесу, в которой могла укрыться, по меньшей мере, танковая рота. Никто не делал ей замечания, и вообще, складывалось ощущение, что ничего особого в курящем ребенке окружающие не находят. Ничем помочь девочке Сергей, конечно, не мог, – даже подойти и высказать все, что думал. По английским понятиям, разговор мужчины его возраста со столь юной незнакомой леди был вопиюще неприличным (и не без оснований, надо признать). Однако, Сергей достал из кармана маленькую камеру «Пентакс», которую на всякий случай носил при себе почти всегда, и тайком сделал несколько снимков, с тем, чтобы, быть может, использовать их в СССР для пропаганды здорового образа жизни среди молодежи и подростков…    – Я слышал, РСЛ стала официальной секцией 4-го Интернационала? – спросил Сергей, оторвавшись от печальных мыслей.    – Так и есть. Они не могли не заметить рост нашего влияния. Всего за год мы стали крупнейшей, после CPGB, компартией в Британии, поглотив почти все прежние «секты». Теперь нам предстоит еще несколько лет дрязг и разбирательств, до следующего раскола, – улыбнулся Грант, – Если честно, я бы, скорей, повременил с этим. У нас у всех чертовски мало свободного времени, полно дел тут. С новой формой организации мы все загружены по самые уши, и, хотя людей, вроде бы, стало больше на порядок, их все равно ни на что не хватает. То же самое с деньгами…    – Да я вообще с вас удивляюсь, – совершенно честно сознался Сергей, – Вы одновременно занимаетесь и делами кооперативного движения, и партийной деятельностью, и ведете вопросы идеологической работы, и закупаете гвозди оптом. Ведете марксистский кружок для рабочей молодежи, пишите большие статьи каждую неделю… Живете в кооперативной квартире, получаете обычный оклад освобожденного работника, ни разу не отдыхали больше дня за полгода. Я только приветствую такую скромность, но надолго ли вас хватит такими темпами?    – А что делать?    – Заведите, как минимум, себе заместителей. Ваша работа в 4-м Интернационале важна, как никогда. Сейчас есть хорошие предпосылки для объединения: успехи Коминтерна не могут не впечатлять, СССР становится более открытым, создает международные структуры. Самое время сотрудничать, выступать вместе, обмениваться опытом. А ведь еще есть лейбористы, я ведь слышал, что они делали вам предложения выдвигать депутатов на местных выборах…    – Но из кого брать заместителей? Те из наших товарищей, кто что-то умеет, и так загружены. А кто более или менее свободен – совершенно не умеют … закупать гвозди оптом.    – Так пусть учатся, Тед! Откройте уже какой-нибудь «Кооперативный Колледж». Поставьте там такую программу, чтобы каждый желающий мог обучиться основам работы в этой форме организации. Вы же обучаете рабочим специальностям, – распиловщиков, электриков, водителей погрузчиков, логистов, парикмахеров, и так далее? Так в чем же дело стало?    – Рабочих мы обучаем прямо на производствах. К тому же, обучаемых не так уж и много, чаще к нам идут работать по уже полученным профессиям. Поэтому не нужны ни аудитории, ни учебные цеха, достаточно выделить наставника и установить сроки и условия.    – Значит, надо совместить одно с другим. Создать колледж, куда смогут пойти и те, кто хочет выучиться на нужные вам специальности, и те, кто хочет сам стать органайзером. Преподавателей мы вам найдем: есть специалисты нужной квалификации, из опытных кооператоров в Греции, Италии, Испании или Франции. Проверенные товарищи, с хорошим знанием английского, в том числе. Заодно, будете подспудно проводить агитацию. Людям свойственно серьезно относится к словам любимых преподавателей.    – Сталинисты, надо полагать?    – Отчего же? Найдем вам и троцкистов, раз уж так важно, хотя и беспартийных, впрочем, для вас это, скорее, достоинство. Их в Греции, например, полно, да и в Италии немало…    – Что ж, это было бы здорово, – признательно кивнул Грант, уже освоившийся с манерой своего партнера делать дела, – И, к слову, на горизонте возникает новая проблема.    – Это еще какая?    – Трудовая миграция. Уже в прошлом году некоторые крупные фирмы начали завозить работников из-за границы. Это, главным образом, рабочие из Индии, Пакистана и Гонконга. Пока их немного, но вскоре это будет представлять собой реальную проблему. Платят им мало, условия работы, – самые ужасные. В профсоюзы они не вступают, многие даже не знают, что это такое. Между тем, они сбивают цены на рынке труда. В условиях нынешней безработицы болезненно даже это, сравнительно небольшое количество, но, я думаю, вскоре остальные работодатели тоже уловят выгоды, и начнут поступать так же. Вести среди приезжих работу очень трудно, – очень прочный языковой и культурный барьер. Китайцы и индусы в этом отношении еще, куда ни шло, – они, во всяком случае, некоторые, знают английский, по нескольку слов, но все же. С пакистанцами хуже всего. Большинство из них вообще не понимают, где находятся. Очень скованы, к англичанам относятся с опаской, держатся своих сообществ. Очевидно, что буржуи планируют увеличивать их число и далее, чтобы снижать цены на труд, стравить меж собой местных рабочих и приезжих, заодно лишая профсоюзы опоры. Пока это явление не особенно масштабное, но, как мне кажется, в будущем будет иметь продолжение и самые серьезные последствия.    – Да, – Сергей по привычке потер виски, – Нас предупреждали, что подобное возможно, и не только в Англии, правда, считалось, что приток мигрантов начнется позже. Меры мы предусмотрели. Во-первых, и для вас, и для CPGB набирают в помощь товарищей из Китая, Индии и Афганистана, знающих языки и культурную специфику этих рабочих. Видимо, придется этот процесс ускорить. Необходимо, с одной стороны, работать в их среде, разъяснять необходимость борьбы за трудовые права. С другой стороны, – необходима разъяснительная работа среди английского пролетариата.    – В любом случае, общественное давление должно быть направленно не на этих бедолаг, а на тех, кто их сюда привез и запряг в рабство. Иначе, правые используют ситуацию на полную катушку, и мы десятилетиями будем расхлебывать последствия. Важнее всего, – давить на правительство и бизнес, требуя, чтобы приезжие имели в точности такие социальные гарантии, как и местные. Тогда завозить их не будет смысла, а те, кто уже приехал, благополучно интегрируются в общество. Мало того, мы навербуем среди них сторонников для работы на их родине.    – Надо сделать все, чтобы рабочие с обеих сторон видели истинного виновника их проблем. Тут уж никто, кроме вас, английских коммунистов, ничего поделать не сможет. Но, повторюсь, помощь с нашей стороны будет.    – Когда нам ждать прибытия ваших «национальных кадров»? – с интересом спросил Тед.    – Раз проблема трудовой миграции уже заметна, – то в ближайшее время, весной или в начале лета. Многие товарищи постоянно живут в жарком климате, незачем их тащить в здешнюю промозглость, чтобы они потом по месяцу лежали с температурой. Сможете их разместить и трудоустроить?    – Без проблем, – пожал плечами Тед, – У нас вечно рук не хватает, а не мест. Особенно, если товарищи знают английский, и умеют не только партизанить… Хотя, в свете последних обстоятельств, нам и партизаны не помешают.    – Это точно, – Сергей, казалось, задумался еще сильнее, – Слушайте, а ведь удастся, кажется, убить нескольких зайцев одним выстрелом. Среди этих парней, что прибудут, будут и опытные инструктора, которые, потом или даже параллельно, помогут вам организовать службу безопасности. Отлично! Именно таких и затребуем, по возможности… Но затягивать не станем, – пока с вашими поработают те товарищи, что есть тут.    Затягивать и не стали. Сразу после праздников команда добровольцев, набранная Фредом, выехала на кооперативном автобусе в направлении небольшого частного поместья в Беркшире. Через неделю пятеро молодых людей и три девушки вернулись обратно. Они лаконично пояснили, что не прошли отбор, не вдаваясь в подробности, благо, никто и не докучал расспросами. Взамен Фред предложил набрать еще добровольцев, однако Сергей ответил отрицательно, взамен пообещав организовать еще одну группу после выпуска первой.    В Беркшире будущие «боевики» провели почти полгода, – вплоть до конца мая. Вернувшиеся выглядели изменившимися, – они исхудали, были подтянуты и сосредоточены. Девушки приобрели привычку коротко собирать волосы, и все обнаружили общее пристрастие к неброской удобной свободной одежде и спортивной обуви с крепкой подошвой.    Основным направлением работы стала проверка всех вступающих в партию, а также организованные ею кооперативы и профсоюзы, на предмет возможных внедрений агентов. Поначалу, в течении всего лета, вся деятельность велась под руководством присланного Сергеем мрачного гватемальского троцкиста Эмилио Мартинеса. Чуть позже Эмилио уехал по каким-то своим делам, а на его место был назначен Эдвард Лаймон, член РСЛ с большим стажем из Манчестера, в свое время отслуживший в военной разведке. Он сходу понял, что требуется от новой службы, и быстро развернул работу.    Оружия в Англии конца 50-х было много. Этому способствовали и долгие годы совершенно бесконтрольной его продажи до Первой Мировой (точнее, до 1911-го года), и «эхо войны», отзывавшееся сотнями тысяч трофейных, краденных со складов «Хоум Гуард» и просто потерянных и забытых военными в неразберихе 44-го года стволов. Но легально владеть им могли очень немногие, преимущественно это касалось класса привилегированного. Криминал, к примеру, старался обходиться без огнестрельного оружия вовсе, и пользовался ножами и дубинками, как во времена Шерлока Холмса, лишь в самых серьезных делах, вроде ограблений банков, прибегая к обрезу двустволки или иному похожему предмету, грубому, эффективному и со сложно отслеживаемой историей.    Поэтому вооружение вновь создаваемой структуры было вопросом нетривиальным. Сергей вообще считал, что никакого «штатного» оружия у кооператива «Cooperative Activities Safety Agency» (CASA) быть не должно: не из-за пацифизма, разумеется, а чтобы лишний раз не создавать компромат на самих себя. Но в случае прямого «наезда» на какую-либо из партийных или кооперативных структур, оно могло оказаться более чем нелишним. Кроме всего прочего, прошедшие подготовку в Беркшире молодые специалисты попросту неуютно чувствовали себя безоружными, – так их загоняли инструктора Коминтерна.    В конечном счете, Фред, по каким-то своим весьма мутным связям на черном рынке, приобрел три дюжины новеньких немецких пистолетов Р-38, в смазке и заводской упаковке, и шесть пистолетов-пулеметов MP-28, в таком же состоянии, а также несколько тысяч патронов военного выпуска. Откуда взялось в Англии это устаревшее, но все еще хорошее оружие, осталось загадкой. Немало времени ушло на то, чтобы оборудовать такой тайник для «стволов», чтобы они, с одной стороны, были под рукой на всякий пожарный случай, а с другой – не стали уликой против коммунистов в случае случайного обнаружения полицией.    За этими «боевыми» приготовлениями, между тем, жизнь шла своим чередом. Рост предприятий, в первый год чрезвычайно интенсивный, в процессе уперся в неожиданное, и никем, кажется, не прогнозируемое препятствие: недостаток квалифицированных кадров для расширения производств, связанных со сложными технологиями. Английская техническая интеллигенция, в массе своей, продемонстрировала правильность тезиса Маркса о том, что является ничем иным, как прослойкой, обслуживающей интересы правящего класса: квалифицированные инженеры, в том числе, архитекторы и строители, смотрели на новую форму организации производства настороженно, если не сказать, что с опаской. Несмотря на хорошие условия труда и высокие заработки, в кооперативы боялись вступать, опасаясь испортить свое резюме на веки вечные и прослыть «красными». Рабочим, которым терять было особенно и нечего, подобные рефлексии были чужды, и вновь создаваемым предприятиям РСЛ и CPGB, обычно, приходилось не уговаривать их, а, напротив, слегка корректировать процесс тщательным отбором кандидатур, отсеивая явных уголовников-рецидивистов и другой, откровенно подрывной элемент.    Когда в Лондоне появились предпосылки для организации мостостроительного кооператива, названного, без затей, «London Bridge Co.», вопрос инженерного состава встал очень остро. Аналогичная ситуация возникла в Шеффилде, где активисты РСЛ решили, в кооперации с товарищами из жилищных объединений, организовать производство ножей, пневматического оружия и крепежа. Небольшое количество персонала удалось командировать из Италии, Испании и Франции, причем уже без прямой помощи Сергея (к большому удовольствию последнего), пользуясь уже налаженными связями. Некоторое количество удалось навербовать обычным путем, через рекрутинговые агентства и объявления в прессе, несколько человек было найдено через партийные структуры. Но, в целом, становилось ясно, что без системной организации подготовки кадров дело может быстро войти в тупик. Уже сейчас, к примеру, на кооперативной обувной фабрике в Лондоне главному инженеру было за 60, да и мастерами числились люди весьма пожилого возраста, начинавшие еще подмастерьями. Сергей обещал даже рассмотреть вопрос с командировкой спецов из СССР. Уже сейчас значительная часть продукции кооперативов поставлялась (через систему липовых «фирм-посредников») в страны социализма, особенно это касалось одежды и обуви, поэтому советская сторона стала прямо заинтересована в их развитии.    Кооперативный Колледж был торжественно открыт в мае 1959 года. Это было современное заведение, построенное на окраине Лондона, но так, чтобы было не далеко от ближайшей станции подземки. Колледж состоял из нескольких корпусов, спроектированных в стиле конструктивизма, и учебных цехов, также, имеющих прогрессивную планировку, – со световодами, большой площадью остекления, современной системой отопления. На территории сразу предусмотрели столовые, общежития для приезжих, большие пространства для организации досуга и творчества студентов. При нем же обустроили отдельные корпуса Кооперативного технического колледжа, в котором предполагалось готовить мастеров по рабочим специальностям, и который мог стать стартом для инженерного образования.    Менее всего новый колледж был похож на классические английские учебные заведения, с их строгим режимом, старинными, увитыми плющом корпусами, и преподавателями в черных подрясниках и «квадратных академических шапочках».    Естественно, что чванливая английская образованная публика немедленно разразилась потоками едкой иронии в его адрес. Впервые кооперативы удостоились внимания редакции «Punch», опубликовавшего карикатуру, на которой Тед Грант, Гарри Поллит, и кучка бомжей самого предосудительного облика пытаются сложить из кирпичей б/у, с кусками неочищенного старого цемента, некую халупу, норовящую развалиться, с покосившейся табличкой «Колледж».    Карикатура задела и Гранта, и Поллита, – в первую очередь тем, что их изобразили вместе.    Вместе с тем, поток насмешек и ерничаний сыграл обратную роль: к колледжу был привлечен общественный интерес, и в секретариат колледжа посыпались звонки и письма желающих устроится туда на учебу или работу. Предварительные расчеты давали около 7 тысяч человек студентов. Цифру, уже на стадии организации, пришлось скорректировать до 9 тысяч. Условия поступления были довольно строгими, но желающих бесплатно получить образование с последующим гарантированным трудоустройством оказалось существенно больше, чем предполагалось. В преподаватели зачисляли как коллег-коммунистов из «южных стран», работавших консультантами в кооперативах, так и молодых добровольцев из Британии, Ирландии, США, Австралии и Новой Зеландии, которых обнаружилось на удивление много. Также, изначально было заложена возможность обучения с элементами китайского, пушту и хинди, для эмигрантов из Индии, Пакистана, с Гонконга и Сингапура. Тут без коминтерновских специалистов обойтись было никак, и, пожалуй, это был первый открытый пример сотрудничества РСЛ с Коминтерном. Впрочем, поскольку к открытию колледжа приложили руку и кооперативы, созданные CPGB, пример оставлял пространство для маневра.    Первые студенты были зачислены в Колледж летом 1959-го. Конкурс на вступительных экзаменах был очень высокий. На церемонии вручения студенческих билетов присутствовали многие видные политики, в том числе, лидер Лейбористской партии Хью Гайтскелл. Поворчав о том, что придется участвовать в одном мероприятии с троцкистами, прибыл и Гарри Поллит, вместе с Национальным партийным организатором Джоном Голланом и ведущим идеологом Раджани Палм Даттом. Выступление Поллита нарочно разделили с выступлением Гранта, да и держались они друг от друга подальше, всем своим видом демонстрируя, что оказались в такой компании случайно. Это не осталось незамеченным прессой, породив также новую волну шуток и карикатур.    Кооперативный Колледж быстро заработал в полную силу, и очень скоро зажил собственной жизнью. Разумеется, он очень быстро приобрел вполне заслуженную репутацию «самого красного» учебного заведения Британской Империи, и, если одних это резюме заведомо отталкивало, то других, напротив, привлекало. Очень быстро специализация заведения расширилась, с узко технической и административной до двух десятков факультетов, в том числе, общественного и гуманитарного направления. Читать лекции в Колледж приглашались самые разнообразные деятели мира: от лидера компартии Австралии, до Герберта Маркузе, Жана Поля Сартра и Эриха Фромма. Это тоже влекло в него студентов и слушателей с горячим сердцем со всей Европы.    Высший свет Англии относился к колледжу с естественной антипатией. В прессе постоянно появлялись «разгромные» материалы о нем, как о заведении откровенно бунтарском, дающим некачественные знания по заведомо упрощенной программе и наплевательски относящимся к хулиганству студентов. Выпускники Оксфорда и Кембриджа между собой презрительно называли окончивших Кооперативный колледж «бетонщиками» (из-за того, что в Колледже готовилось больше инженеров строителей, специализирующихся на монолитобетонном строительстве, чем во всех остальных ВУЗах Великобритании). Однако, для самих выпускников кличка «бетонщика» была почетным символом, по которому легко было узнать «своего»…       В августе 1959-го года в Миллбанке, в здании «Темз Хаус» проходило плановое совещание MI-5 и MI-6 (существование последней официально не признавалось, поэтому весь постоянный личный состав вынужденно пребывал в одном здании с контрразведчиками).    По окончании обсуждения текущих и общих вопросов, руководитель службы, сэр Роджер Холлис, попросил остаться для беседы агента Ричарда Хоскинса, возглавлявшего в 1953-1957 г.г. направление работы в рабочем движении Великобритании, а сейчас ожидающего назначения на новый пост, но пока, увы, вынужденного заниматься различными сторонними вопросами.    – Я хотел бы поговорить с вами, Ричард, строго конфиденциально, из-за щекотливого характера тех проблем, с которыми нам сейчас приходится сталкиваться, – начал шеф, после краткого разговора о семье и погоде, – Должно быть, вы в курсе, как выросла популярность этой троцкистской группы, РСЛ, за последний год?    Хоскинс, разумеется, был в курсе. Несмотря на то, что официально он уже три года не работал в профсоюзах и политических партиях, его информаторы передавали ему достаточно исчерпывающую картинку происходящего. Ему показалось весьма забавным, что шеф назвал РСЛ «троцкистской группой», – по всем признакам, это уже была полноценная массовая партия, с хорошей поддержкой в рабочей среде.    – Да, сэр, – коротко ответил Хоскинс, – Я читаю газеты. Эти парни, судя по всему, нашли ключик к сердцам парней и девчонок с рабочих окраин.    – Нас беспокоит их рост, особенно качественный, – категорично заявил Холлис.    «Да неужели?» – чуть не вырвалось у Хоскинса, но он, естественно, постарался удержать сарказм при себе.    – Сэр, я отслеживаю обстановку там, в силу своих возможностей. Откровенно говоря, троцкисты, – не те люди, которые пойдут на сотрудничество с Москвой. В Коминтерн они не входят, ни официально, ни на уровне секретных представителей. Это чрезвычайно принципиальный вопрос. Судя по тому, что мне доносят, не служат они и прикрытием для каких-то тайных операций. Контакты рядовых членов партии с активистами CPGB, действительно, случаются. В некоторых случаях, даже романтические. Но, вообще, они крайне настороженно смотрят друг на друга. Грант и кое-кто еще из РСЛ уверены, что руководство CPGB писало на них доносы в начале 50-х. Так и было, правда, это делали мои люди. Практически в том же самом, только наоборот, уверен Поллит. Рабочие, вступившие в кооперативы, мало думают о политике, для них это просто способ улучшить свою жизнь. Да, жаль, что нечто подобное не организовал кто-то более консервативно настроенный, однако, сейчас момент, по большому счету, упущен. Ну и что? Разве плохо, что они превращают грязные клоаки, коими были окраины наших городов, в уютные районы?    – Вы не совсем понимаете, Ричард. В свете того, что происходит в СССР, – а там, видит Бог, происходит черт знает что, – мы не можем ручаться за невозможность любых, даже самых противоестественных союзов в среде социалистов. И не можем себе позволить даже каплю снисхождения. Потому я и пригласил вас. Вы человек, в вопросе рабочих объединений, вне сомнения, компетентный. Кроме того, сейчас вы находитесь в подвешенном состоянии, без официального закрепления. Не совсем сработались с новым руководителем группы, верно?    «Не сработался» Хоскинс по вполне понятной ему причине, – новый начальник, Дональд Флоу, посчитал, что Хоскинс слишком хорош для его коллектива.    На его фоне все остальные (откровенно говоря, люди весьма некомпетентные передвинувшиеся в служебной иерархии с подчиненных ролей из-за того, что лучшие силы были брошены на борьбу со шпионами), смотрелись попросту слишком бледно. У Хоскинса была налаженная сеть осведомителей, контакты, он имел выход на криминальные группы, нередко глубоко вросшие в профсоюзную среду. И Флоу посчитал, что люди «со стороны», как бы они не старались, все равно не смогут с ним «конкурировать». Нормальный начальник постарался бы сделать все, чтобы остальной коллектив подтянулся до уровня лучшего и самого опытного сотрудника, но Флоу выбрал иной путь, и вместо этого снизил уровень, путем изъятия ведущего.    Во всяком случае, так это видел сам Ричард. В действительности, так дело и было, вот только Хоскинс забывал о собственной несговорчивости, неумении вести командную работу и мерзком, склочном характере.    – Вот я и предлагаю… – продолжал между тем Холлис, – отчего бы нам не создать особую группу по работе с этими троцкистами? Вы могли бы её возглавить. Отличный способ вернутся в строй! Финансирование, – из секретного фонда, никакой отчетности, подчиняетесь только лично мне. Вы ведь одиночка по натуре. Эдакий шериф с Дикого Запада. Почему бы не направить ваши способности в полезное русло?    – И какие будут задачи, сэр? Найти «руку Москвы» там, где её, ручаться можно, нет?    – Разумеется, не в этом. Нужно бить на упреждение. Если Хрущев еще не договорился с этими парнями, – не нужно дожидаться того, когда это, наконец, случится. Лучше всего для нас всех было бы, если бы РСЛ постигла судьба других троцкистских группировок во всем мире, – внутренний конфликт, раскол, скандал и взаимные обвинения.    – Судя по тому, что я про них узнал, люди это честные, сэр. Деньгами не сорят, не воруют у вкладчиков. Закон не нарушают, ну или почти не нарушают, так, что даже мои глубоко внедрившиеся люди ничего про это не знают, сэр.    – Так чего же им надо, Ричард?! Ведь они, – марксисты, и не будут что-то делать просто так!    – Они хотят, чтобы бедные англичане сами научились улучшать свою жизнь, не уповая ни на депутатов парламента, ни на великодушие хозяев заводов, сэр. Это автоматически приносит им авторитет, существенно облегчает контакт с массами и делает их агитацию эффективной. Вы читали их газету, «The Socialist Fight»? Они там пишут ровно то же самое, что и три года назад, с той разницей, что тираж стал больше в десять с лишним раз, а последняя страница отведена под объявления о вакансиях. Причем, условия вакансий такие, каких не дает ни один заводчик в Лондоне, а может, и во всей Англии. Что этому можно противопоставить, сэр? Может быть, фабриканты поднимут рабочим зарплату?!    – Может быть, стоит закрыть эту газету? – поджал губу Холлис.    – Сэр, это несерьезно. Они начнут печатать её на континенте и распространять подпольно. Молодежь такое любит, их начнут распространять еще больше, лишь бы нам досадить. Вы рассуждаете, как в 30-е годы. Сейчас так работать нельзя, это только толкнет людей к ним. Кстати, откуда у них стартовый капитал, сэр?    – Взяли банковскую ссуду.    – А кто был поручителем, сэр?    – Один из бизнес-консультантов сэра Гордона Лонсдейла, приличного бизнесмена. Мы аккуратно прощупали этого типа. Сам Лонсдейл, видимо, вообще был не в курсе. Он с готовностью все рассказал нашему агенту, показал документы. Дельце и вправду выглядело выгодно, эти троцкисты убедили его, что справятся с организацией. Так и получилось. Он не прочь был вложиться в их дело еще раз, но они вернули ему долг с процентами и отказались от дальнейшего сотрудничества, объясняя недоверием своих дольщиков к инвестициям крупного капитала. Так что сейчас у них все деньги, – исключительно, собственные. Ни разу проверка не выявила наличие сторонних сумм, возникших неизвестно откуда.    – То есть, все чисто? Впрочем, я был в этом уверен с самого начала, сэр.    – Что же предлагаете вы? Оставить все как есть?! На национальный уровень эти парни пока не вышли, хотя уже работают в крупнейших городах. Но если выйдут – их сотрудничество с другими красными только вопрос времени. Мои источники у Поллита докладывают, что в CPGB уже неоднократно поднимался вопрос об открытом сотрудничестве. А CPGB, – официально входит в Коминтерн. Понимаете, чем это пахнет?    – Разумеется, нет, как есть все оставлять нельзя, сэр. Но и подвергать людей репрессиям без всякого законного повода не выйдет. За них вступятся все, не только коммунисты, но и лейбористы, и вообще вся леволиберальная сволочь. Я считаю, сэр, надо зайти с другого конца. Я бы предложил привлечь криминалитет. Нынешний успех РСЛ зиждется на экономической базе, точнее, – на кооперативах. На производственной, строительной, банковской отраслях. Вот я бы и предложил бить по базе, а не по декоративной пристройке. В жилых домах случаются пожары. В том числе, и с человеческими жертвами. Отчего так? Потому, что застройщик халтурно продумал проект, сэкономил на чем-то, а деньги, естественно, положил в карман… Банк могут ограбить. Тогда с каких средств они смогут выдавать ссуды? Банковские вклады застрахованы, но банк это не спасет. На стройках и заводах возможны массовые несчастные случаи. Кто виноват? Разумеется, организаторы производства и строительства. Они твердят на каждом углу, что заботятся о благополучии рабочего человека, а в реальности, – экономят на каких-нибудь касках, или я даже не знаю, на каких мелочах. Тоже – ради банального обогащения, сэр…    – Помилуйте, Хоскинс, вы что же, предлагаете развернуть против них диверсионную войну?    – Нет, не войну, сэр. Достаточно будет пары-тройки серьезных инцидентов. Всем будет плевать, что подобное происходит у нормальных предпринимателей каждый божий день. Консервативные газеты порвут троцкистов на «Юнион Джек», а нам лишь останется выдать главарей полиции за какие-нибудь грешки, какие у них, я уверен, сыщутся. Среди левых полно гомосексуалистов, да они вообще всегда были невоздержанны в половом отношении, наверняка, и наркоманы есть… Ну, вы представляете, сэр. Даже если никого не посадят, от их репутации не останется и мокрого места. Никто за них не вступится. А если, вдруг, вступятся русские – будет вообще замечательно.    – Звучит логично, хотя и напоминает какой-то дешевый заговор из книжек про Фантомаса, если вы понимаете, о чем я, – поморщился Холлис, – Хорошо, займетесь этим. Никаких пожаров, правда, обойдитесь без этого. Если пострадают дети, и что-то выплывет наружу, – на «Юнион Джек» порвут нас, а не троцкистов… А вот все остальное – пожалуйста. Надеюсь, вы сможете привлечь людей вне Службы? Нашим агентам такая грязь ни к чему.    – Сколько угодно, сэр. Хоть сотню. Были бы средства, сами понимаете, сэр…    – На миллионы не рассчитывайте, но что-нибудь найдем. Иногда, Ричард, мне кажется, что мы разогнали чертовых чернорубашечников раньше времени. Как бы они сейчас были кстати…    – Иногда мне тоже так кажется, сэр.    В глубине души Хоскинс полагал, что лечить социалистов чернорубашечниками, – это, примерно, то же самое, что травить тараканов на собственной кухне ипритом. Но вслух, естественно, это проговаривать не стал.       В течении двух недель он мотался по Лондону, встречаясь с прежними знакомыми в пабах и клубах Сохо. В их числе был его старый партнер, Рольф ван де Меер, по прозвищу «Голландец». Рольф, здоровый, как бык, выходец из Южно-Африканского Союза, занимался, по преимуществу, рэкетом букмекеров, иногда проворачивал махинации на скачках, но время от времени занимался и более серьезными делами. В свое время Ричард обращался к нему, когда ему требовались крепкие ребята, способные «обломать» несговорчивого профсоюзного активиста, и не задающие лишних вопросов. В сущности, с похожей просьбой он обратился и на этот раз.    Рольф выслушал пожелание Хоскинса без всякого восторга.    – Понимаешь, Дик, – бур низко наклонился вперед, чтобы перекричать слишком громкий скиффл, игравший в баре, – Эти парни, – не совсем обычные комми. Любого спроси, – их любят на Ист-Энде. Черт, да я сам подумываю записаться в кооператив…    – А отчего не запишешься?    – Там работать надо, – серьезно покрутил тяжелым подбородком Рольф, – А я это дело не люблю. Но только погляди, во что они превратили бывшие трущобы?! Черт, да там любо-дорого стало посмотреть. Они дали работягам надежду, Дик, а это дорого стоит. Поэтому, сам я за это дело не возьмусь… Не перебивай меня. Так вот, сам не возьмусь. Меня в Ист-Энде знает каждая собака, и все моментально прознают, что я с этим завязан…    – Так и что? Рольф, старина, на тебе и так клейма ставить негде, а копы ради левых пальцем не шевельнут… – Хоскинс поморщился. Он терпеть не мог, когда его называли «Диком».    – По местным понятиям, Дик, я вполне приличный человек. Подламывать богатеев, и трясти букмекеров, – это знаешь ли, не в падлу, это тебе любой работяга скажет. А вот то, к чему ты клонишь – очень даже… Так вот, сам я туда не сунусь. Но могу подсказать нужных парней, которые сунутся… Весьма отвязанные парни, рисковые. Не местные. Но как с ними у тебя будут дела делаться, – решать тебе. Ты у нас умный.    «Нужными» парнями оказались шестеро приезжих из Ливерпуля бандитов, с характерными именами, похожими на собачьи клички – Рой, Майк, Дэн, Стэн, Кенни и Харпс. Майк, Харпс и Стэн ничего интересного собой не представляли, – они были обычной мелкокриминальной шантрапой, одевались и причесывались как «тедди-бойз», и имели в активе, разве что, пару ограблений пьяных прохожих в ночную пору. Хотя они и хвастались, что кого-то успели порезать, причем безнаказанно, а Ричард сделал вид, что поверил. Рой Пикерти смотрелся серьезнее, – по словам Рольфа, он служил в SAS и бывал в серьезных заварушках в Малайзии, так что ему человека «зажмурить», – что другому плюнуть. Впрочем, слова словами, а впечатление парень производил хорошее, – спокойный, не выпендрежник, немногословный, умеющий слушать. Кенни Маккормик, огненно-рыжий худой парень родом из Лондондерри, тоже был не отнюдь не дурак подраться, судя по набитым костяшкам и плотно прижатым к черепу ушам. Но ценность его в коллективе состояла не в этом, – он был опытным медвежатником, и, если судить по рекомендации, мог вскрыть любой замок или сейф в приемлемые сроки. Краткое собеседование выявило у Кенни знания, по крайней мере, базовые, в подрывном деле и обращении с термитной смесью. Учитывая, откуда Кенни приехал в Ливерпуль, это наводило на нехорошие мысли, но их Хоскинс отбросил, как заведомо не имеющие касательства к делу. Дэн был фактическим главарем этой маленькой шайки. Он был заметно старше остальных, плотный мужчина уже за сорок, но походил скорее на бухгалтера, нежели на уголовника, если не обращать внимания на голодный волчий блеск в серых глазах, казавшихся совершенно пустыми, и необычайно крепкое рукопожатие, – слишком крепкое для бухгалтера.    Идея ограбить кооперативный банк парням, в целом, понравилась. Примерно в той же степени, в какой не понравилась идея заняться диверсионными вылазками на стройках и производстве.    – С банком – может выгореть, – спокойно резюмировал Рой рассказ Хоскинса, – А вот все остальное, – это фуфел. Ты уж прости, мужик. Тебе надо кого-то из работяг подкупить, чтобы они там накосячили, а не нас. Никаких подпилов арматуры, никакой взрывчатки там быть не должно, как и нельзя будет никому из нас появляться на площадках. Ты говоришь, что от копов нас прикроешь. Окей, здорово. А от работяг с арматурой ты нас тоже прикроешь? Или предлагаешь для каждого дела устраивать побоище?    Ричард возражал, аргументировал, ругался, – но все было тщетно.    – Либо берем банк на твоих условиях, либо ничего, – отрезал, в конце концов, Дэн, – Банк, – это хорошие башли сразу на руки, а все остальное, – какая-то ерунда. Тебе решать, мужик.    В конце концов, Хоскинс был вынужден согласиться. Если подумать, то для саботажа кадры действительно нужны были другие.    План был прост и незатейлив. Целью налета был выбран «Второй Народный Банк», расположенный поблизости от Джермистона, через две улицы и сквер. Здание банка кооператоры, по своему обыкновению, не арендовали, а построили заново. Это был современный дом из цементных блоков, с большим по площади остеклением первого этажа, в котором располагались кассы и приемная. Двери, окна и сами кассы были ограждены пуленепробиваемым стеклом. Источник из банка передал точную схему расположения внутренних помещений и сигнализации, так что гадать, где находится хранилище, не приходилось. План, как уже сказано, был простым, – 1 сентября, в день, когда члены кооператива получали свою «зарплату» (на самом деле, это была не зарплата, а доля прибыли, но это детали), когда в банке сосредоточенно достаточно много наличных, банда подъедет к отделению на двух заранее угнанных машинах, неброских, но достаточно шустрых, вроде Фордов среднего возраста. После этого грабители входили в фойе, блокировали дверь, всех посторонних принуждали лечь на пол, и заставляли управляющего открыть хранилище. После чего, забирали деньги, и стремительно исчезали.    Весь план, если его так можно было назвать, строился на двух основаниях, – во-первых, с подачи Хоскинса Метрополитен-полис смотрит куда-нибудь в сторону, вплоть до того момента, как преступники скроются. Во-вторых, охрана банка – безоружна (ну, это в Англии было делом обычным) и, вообще, внутри него не будет людей решительных, способных создать проблемы. Источник в банке отвечал положительно: да, люди самые простые, коммунистов и буйных среди них, практически нет, и в большинстве своем это обычные клерки. Некоторое беспокойство вызывал только непонятный итальянец, который имел привычку без предупреждения осуществлять проверку документации, и, следовательно, в день выплат вполне мог оказаться в конторе банка. Но итальянец тоже не производил впечатления сильно-то крутого.    На самом деле, Хоскинса вполне бы устроил вариант, при котором в банке внезапно обнаружился бы расчет пулемета «Виккерс» со своим инструментом, и разнес бы грабителей одной очередью в мелкий фарш. После этого, собственно, оставалось только звонить в полицию, – и дело сделано!    Со своей стороны, подельники обещали сами себя обеспечить оружием и транспортом. Хоскинса так и подмывало дать свои рекомендации на этот счет, особенно, когда высказывались «тедди-бойз», которые свою внешность оправдали полностью, и демонстрировали явную придурковатость. Но Дэн, Кенни и Рой выглядели людьми иного сорта, и им не надо было объяснять, что такое «надежные стволы, которые всех перепугают» и «неброские, но ходкие и вместительные машины».    Ограбление запланировали на конец сентября. Хоскинс внимательно следил за ходом подготовки.    Практически, на следующий день после того, как подельники ударили по рукам, Кенни угнал немного побитый, но еще вполне «бодрый» серый Форд Mainline. Его загнали в гараж, арендованный Дэном, и тщательно перебрали движок, – один из «тедди-боев», Майк, оказался не таким уж бесполезным, и продемонстрировал большую сноровку в диагностике и обслуживании моторов. И зачем пошел в бандиты, спрашивается? Работал бы честно, имел бы неплохие деньги… Второй автомобиль, на этот раз, Alvis TA14, Кенни пригнал в гараж спустя неделю. Эта машина была в лучшем состоянии, чем Форд, но над ней пришлось немного поработать, барахлил карбюратор. Рой обещал достать оружие и патроны, но чего-то там у него не выходило, он часто бывал мрачен и недоволен. Хоскинс, ясное дело, мог ему помочь, при желании, он мог достать хоть 25-ти фунтовую скорострельную пушку. Но, во-первых, желания у него не имелось, ни малейшего. А во-вторых, ему хотелось взглянуть на то, чего стоят подельники.    Со своей стороны, он делал все, что от него требовалось, – у него была точная дата и время, когда налет принес бы оптимальный результат, он позаботился о схеме расположения проводов сигнализации.    Кроме того, Ричард обещал «убрать» из района полицию, и всячески бравировал этим, опасаясь, что бандиты испугаются и «сольются» раньше времени. На самом деле, естественно, если бы он напрямую обратился к полиции Лондона с подобной просьбой, его бы послали далеко и надолго, равно, пожалуй, как и самого Роджера Холлиса в аналогичном случае. На Метрополитен-полис приходилось воздействовать типично-английским способом: через личные знакомства. Для этого Хоскинс лично обратился по телефону с просьбой одному хорошему знакомому из внешней разведки MI-6, который в настоящий момент служил где-то в Западном Берлине. Тот имел давнее знакомство с нынешним суперинтендантом, и вот ему-то удалось гарантировать, что в день «акции» ближе трех миль от банка ни одного патруля «бобби» не будет, а, кроме того, на маршруте подхода и отхода обоих авто обойдется без автоинспекторов.    Сложная схема, да и не самая надежная, но вот примерно так в те времена и работали.       Когда, в середине августа, Сергей попросил у Теда о личной встрече, того это слегка раздосадовало. В конце концов, Сергей, как никто, отлично знал, насколько Тед замотан в текучке, и записка, доставленная среди недели, была очень некстати… Однако, он уже успел слегка сдружится с необычным «партнером», и понимал, также, что по ерунде тот беспокоить не станет.    Встречу проводили в традиционном месте, в Кэмдене.    – А я уж думал, они сочли нас полезными членами общества, и отвязались, – признался Тед, выслушав новости о готовящемся ограблении.    – Вы и есть полезные члены общества, причем, на настоящем этапе вы и для них тоже полезны, – пожал плечами Сергей, – Просто, они не могут отвязаться, в принципе.    – Реакция на красный цвет, как у быков?    – На самом деле, что-то похожее, – Сергей задумчиво покачал головой, – А самое обидное, что именно 1 сентября у нас в Лондоне почти никого не будет. Не могу уж всего рассказать, но…    – Да чего там, – проворчал Грант, – К визиту Хрущева в США готовитесь, надо думать. И к выборам. Все нормально. Вы нам не няньки, да и пора уже службе Лаймона принять, так сказать, боевое крещение…    – Э, погодите, – упреждающе поднял руку Сергей, едва не опрокинув кружку с пивом, – Рановато вам еще … креститься. Насколько я наслышан, у CASA уже есть кое-какие успехи?    – Да, удалось выявить еще нескольких внедренных агентов, кроме того, они успешно борются с покражами на складах и стройках. Серьезно, если бы я раньше знал, сколько воруют при строительстве, я, глядишь, меньше бы ругал буржуев за цены на недвижимость. Хотел сказать вам спасибо, от лица всех дольщиков кооперативов. Ребята нам сэкономили целое состояние…    – Очень рад. Так вот, Тед. Их рановато бросать в бой. Детективную работу они, как я вижу, быстро освоили на ходу. Это, на самом деле, самое важное. Кроме того, Эдвард, – очень хороший руководитель, это я ответственно могу сказать. Беда другая. Мы считаем, – ни в коем случае вообще нельзя подпускать грабителей к банку. Тем более, нельзя организовывать там засаду. В сущности, такая засада, успешная она будет, или нет, – гарантированно приведет, во-первых, к тому, что наши ребята окажутся на нарах. Во-вторых, к тому, что банк закроется. В-третьих – что на организаторов, то есть, в том числе, и на вас, заведут дело. Понимаете, о чем я?    – Кажется да. О том, что если мы начнем сопротивляться, нам же в итоге придется хуже. Что вы предлагаете? Может, просто закроем банк в этот день, а выплаты организуем в другом отделении?    – Нет. Это не снимет проблему, а просто отложит её на некоторое время. Боюсь, нам придется показать этим ребятам, что с вами так дела делать нельзя. Пусть ищут легальные ходы. 8 октября выборы. Им совершенно не нужен громкий скандал, который может вскрыться. У консерваторов, в том числе и с вашей подачи, дела и так обстоят неблестяще. Как минимум, на некоторое время от вас, действительно, отвяжутся.    – Не особо верится, но, допустим. И какие у вас идеи?    Сергей достал карту. На ней красным карандашом был отмечен предполагаемый маршрут подъезда бандитской группы к банку, фиолетовым – путь отхода.    – У нас есть этот план. Мы тщательно изучили район, в котором начинается их будущий путь. Там есть только одно место, пригодное под базу преступников, – вот это здание. Это – гараж и автомастерская. Недавно арендована, хозяева и сами не знают, кто именно и зачем арендовал…    – Как так?    – Не все такие хозяйственные люди, как вы, – улыбнулся Сергей, – В данном случае, хозяева даже не знают, как этот гараж выглядит, это инвестиционная недвижимость… Так вот, договор об аренде заключен две недели назад. За все это время, на объект заехали два автомобиля, – серый «Форд», и черный «Элвис». Обе машины с тех пор оттуда не выезжали. Еще туда, время от времени, захаживают криминального вида субъекты из одной и той же кампании. А вот этот человек, – Сергей выложил фотографию на стол, – Должен быть вам знаком.    – Впервые вижу этого субъекта, – проворчал Тед, глянув на мутный снимок, – Кто это? Загримированный Гарольд Макмиллан?    – Нет, Тед. Это Ричард Хоскинс. Он служит в «службе безопасности», MI-5, и длительное время возглавлял отдел по контролю за рабочими движениями. Внес, кстати, свою лепту в вашу с CPGB взаимную любовь…    – Уверен, причин для любви у нас и без него хватало… То есть, вы предлагаете в день ограбления дождаться их там, когда они соберутся, и…    – Ну, да, и решить вопрос радикально. И Хоскинс этот, хорошо бы, тоже там оказался, – тип интересный. Его бы отвести в один охотничий домик в Девоншире, и поговорить за все хорошее.    Тед в задумчивости почесал переносицу.    – Не слишком ли круто для наших ребят, а? Они храбрые ребята, но не убийцы.    – Круто. И убийцами им становится рановато. А некоторым, - и вовсе, не стоит. Поэтому их, наверное, стоит привлечь, но только для охраны периметра. На случай, если есть еще кто-то, и наши клиенты внезапно получат помощь.    – А кто будет «решать вопрос радикально»? Из наших товарищей справятся только Иан и Фред. Причем, Фред, прямо скажем, для таких дел уже староват… Эдвард служил аналитиком, он никогда не работал в поле…    – Да, собственно, проблемы-то нет, если вы согласны. Я пришлю Макнаба. Он не станет отказываться.    – Макнаба? Толстого усатого шотландца?!    – Ну да. Вы его видели пару раз в прошлом году. Он никуда не поедет, останется в Лондоне. Думаю, его хватит.    – Вы не перестаете удивлять, Сергей.    – Профессия такая, Тед. За победу?       Утро 1 сентября 1959 года выдалось ненастным. Небо было плотно, без малейших просветов, задрапировано свинцом, моросил мелкий противный дождик. В пять утра Хоскинс приехал на место, и с досадой убедился, что его подельники еще не подъехали. Пришлось почти час сидеть в машине, курить и мысленно ругаться на всеобщую тупость и безалаберность… В шесть часов к гаражу подъехал черный Austin Farina, принадлежащий одному из «тедди-бойз». К немалому удивлению Хоскинса, из этого маленького автомобильчика, хоть и с трудом, но выгрузилась вся банда, причем, вполголоса матерящийся Рой еще и извлек из багажника увесистую и габаритную сумку.    После краткого приветствия, Дэн отпер гараж, и Austin загнали в него. Ворота надежно закрыли, Дэн включил на щите свет, и Кенни сразу же начал заправлять из запасенной в углу канистры обе приготовленные для предстоящего дела машины.    – Вот стволы, – бросил Рой, выкладывая на капот «Форда» четыре обреза двустволок, и два старых армейских револьвера, – Патроны тоже берите, но нашлось понемногу. По четыре штуки на обрезы, и по пять – на «Вебли».    – Мне ствол не нужен, – проворчал Стэн, открывая багажник «Остина», – Я захватил свой.    При виде того, что он, поднатужившись, извлек наружу, все присутствующие умолкли. Это было нечто совершенно бесформенное, завернутое в мешковину. С видом фокусника, извлекающего пенни из уха ребенка, Стэн снял чехол, и продемонстрировал нечто массивное, угловатое, маслянисто поблескивающее и весьма уродливое. Более всего это напоминало всем известный «Максим», к которому снизу кто-то приделал весьма массивную двуногую сошку. Сбоку, из объемистой округлой коробки, пристегнутой к пулемету, выглядывал край ленты, в которой тускло поблескивали желтые вершинки пуль.    – Что это, мать твою?! – наконец, нарушил молчание Кенни.    – Это мой пулемет! – с гордостью сообщил Стэн, – Немецкая машинка. Крауты в Великую войну из таких по нашим шмаляли.    Рой тихо, но с большим чувством выматерился. Дэн только сплюнул.    – Это, и вправду, немецкий пулемет, – с удивлением заметил Ричард, – MG-08/15. Откуда у тебя эта хрень, сынок?    – Это мой папаша притащил с фронта. Сувенир! – довольно сообщил Стэн, со звонким щелчком дергая рукоятку затвора, – А к нему, – полная лента маслят. И воды я налил, в кожух… Немцы с такими могли целую роту выкосить за одну очередь! Эй, да чего вы все? Вы же говорили, – чтобы там, в этом банке, все обосрались?! Ну и кто не обделается, если на него навести такую красотку?! А?    – Стэн, – задумчиво проворчал Дэн, – Ты еще не навел на меня эту мерзость, – и упаси тебя господь навести! – а я уже, б…ть, едва не навалил в штаны. Поставь эту дрянь на предохранитель, и померь маску.    – Да чего вы, а? – обиженный тем, что его инициативу недооценили Стэн, хотел, было, поставить пулемет шипастой сошкой на капот «Форда», за что получил подзатыльник от Кенни, потом, наконец, пристроил MG на пол и молча пошел в угол, где кучей лежало барахло, – одинаковые черные свитера, черные же штаны от лыжных костюмов и докерские шапочки с прорезями для глаз и рта.    – Думаешь, стоит ли с нами связываться? – прочитал на лице Хоскинса Дэн, подойдя поближе, – Правильно думаешь. Я тоже думаю. Теперь.    – Этот тупой панк устроит там, к такой-то матери, Изандлвану. И навалит кучу трупов. Причем, если у него отобрать эту мясорубку – все равно навалит.    (punk, (англ.) – мерзкий, никчемный, отброс общества, в переносном смысле, - «молодой преступник, шестерка».)    – Не боись, – проворчал Дэн, – Все будет ништяк. Он, на самом деле, правильно говорит. Такая штука кого угодно напугает. А разве мы не этого добиваемся? Больше страха – меньше шансов, что стрелять понадобиться. Ну, а если дойдет до стрельбы, – тоже не так уж плохо, согласись? Если эта бандура, вообще, работает. Не хотел бы я быть по ту сторону от её ствола…    – Делайте, как знаете, я не грабитель, мало чего в этом понимаю. Но, прошу, лучше обойдитесь без трупов.    – Думаешь, мне хочется мокрухи, мужик? – оскорблено фыркнул Дэн.       В этот момент свет внутри гаража внезапно погас.       Несколько минут все довольно бестолково метались в темноте.    – Щиток в порядке, – наконец, выкрикнул Кенни, – Какая-то хрень с проводкой, наверное.    – Ну, так открой ворота, ничего же не видно! – раздосадовано бросил Дэн, – Ты закончил с тачками?    – Да, все готово. Майки, с движками точно все в порядке?    – Гарантирую, все в норме. Два раза проверял.    – Хорошо, давайте, тогда, по машинам, нам еще ехать далеко…    Кенни приоткрыл ворота, и в этот момент что-то массивное, но низкое, как шар для боулинга вкатилось в гараж совсем рядом с остолбеневшим Кенни. Тот отступил назад, машинально прикрыв ворота обратно, и гараж вновь погрузился во тьму…    – Кто там, мать твою?    – Тут какой-то тип вломился!    – Кенни? Кенни, ты живой?    – А, дери его!!!    – Вон он, стреляй туда!    В какой-то момент крики, ругательства и грохот роняемых предметов перекрыл металлический лязг, а затем … затем всех начисто оглушила пулеметная очередь.    Пулемет был не у Стэна, как можно было подумать, а у Харпса. И сейчас изрыгал огонь в сторону ворот, освещая гараж дульным выхлопом. Харпс, пребывая в странном состоянии, среднем между ужасом и эйфорией, поливал пулями все впереди себя, пулемет плевался во все стороны гильзами, крики и ругань сразу стали тихими и отошли на второй план, все перекрыло адское рычание вырвавшегося на свободу плода сумрачного тевтонского гения. Ворота гаража разом покрылись россыпью отверстий, через которые ударил тусклый свет с улицы, гараж мгновенно наполнился кислой вонью пироксилина и дымом…    Хоскинс машинально откатился в дальний край гаража, и спрятался за задним колесом «Форда». Он был оглушен, затем ослеплен, и понятия не имел, что вокруг происходит. Точно знал он лишь одно – ничего общего он с этим иметь не желает.    – Харпс, Харпс, ХАРПС, СУКА! ПРЕКРАТИ! – наконец, быком заревел Дэн, – Прекрати стрелять, сучонок тупой, а то я сам тебе бошку оторву! Кто там, вообще?!    – Не знаю, – признался Харпс, – Я видел, как кто-то кувырком прокатился мимо Кенни. Кенни? Кенни?!..    – Сейчас зажгу спичку, – проворчал Дэн. Было слышно, как он чиркает спичкой, гараж осветила тусклая вспышка, сквозь пороховой дым высветившая силуэт человека, бесформенной изломанной кучей лежащего возле ворот. Вокруг него растекалось темная лужа. Чтобы поставить лежащему диагноз, не надо было быть врачом.    – О, боже мой! Он убил Кенни! – вырвалось у Стэна.    – Сволочь! – выдохнул Майк в лицо ошалевшего Харпса.    – А где этот, другой? Ну, который вкатился?    – А он, вообще, был? – скептически спросил Дэн, зажигая новую спичку, и быстро взяв себя в руки, – Харпс, положи пулемет, немедленно, и если еще раз к нему прикоснешься, – я тебя сам пристрелю. Рой, проверь ту часть гаража… Рой?!    Дэн с удивлением смотрел на кучу одежды в углу, возле которой на полу, привалившись спиной к стене, сидел Рой. Тот выглядел совершенно спокойным, руки лежали на коленях поверх обреза, – верный себе, Рой при первых же признаках опасности взялся за оружие. Но во лбу у Роя появилась новое отверстие. Совсем маленькое, черное в свете спички. Будто шилом ткнули, и даже кровь толком не успела натечь…    – Черт, – Дэн хотел что-то сказать, но в этот момент практически такое же отверстие появилось у него в виске. Он застыл на полуслове, в горле у него что-то булькнуло, и его тело упало на пол, будто из него разом вынули все кости.    Хоскинс оставался на своем месте, слушая, как трое оставшихся бандитов мечутся по гаражу туда-сюда. Время от времени ругательства прерывал хлопок выстрела из обреза или револьвера, кажущийся в замкнутом пространстве оглушительным, и заставлявший его сжаться за машиной еще сильнее. Сам Ричард был безоружен, и подозревал, что будь у него пистолет, для него лично ситуация бы изменилась не особенно сильно. В конце концов, он не удивился, когда его крепко схватили за плечо, и дернули.    – Эй, мужик! – это был Майк, что, с одной стороны, сильно порадовало Хоскинса, а с другой, – опечалило, ведь это значило, что история еще не кончилась, – Надо нам тикать отсюда. Харпс и Стэн оба дохлые! Этот хмырь и нас привалит! Вот, бери шпалер, давай вместе дернем к воротам! – он сунул Хоскинсу в руки револьвер, показавшийся ему ледяным. Хоскинс не держал в руках «Вебли» со времен войны. Да и тогда знакомство с этим тяжелым, но изящным предметом ограничивалось тиром во время сдачи обязательного зачета по стрельбе. В послевоенные годы сотрудники MI-5 практически не носили оружия, и, хотя пару раз Ричард стрелял в тире из «Вальтера», делал он это, главным образом, для развлечения. Таким образом, револьвер не внушал ни уверенности в себе, ни чувства безопасности, и был просто холодной тяжелой железякой.    – Мужик, ну чего ты замер? – оглушительно прошептал Майк, – Давай прорвемся, или завалим его, а?    В этот момент где-то в глубине гаража прозвучал отрывистый шипящий звук, и у Майка словно что-то оборвалось внутри.    – Черт, – прошептал он, медленно оседая на пол, – Черт…    Только когда Майк окончательно затих, уткнувшись головой в колесо, Ричард заметил, что на его свитере, в районе сердца, набухает темное пятно.    И что делать? Хоскинс, судорожно сжимая револьвер обоими руками, осторожно высунулся из-за кузова «Форда», пытаясь что-либо разглядеть в тусклом свете, поступающим в помещение сквозь пулевые пробоины. Ничего особого, естественно, он там не увидел, и, когда внезапный жестокий удар по голове оборвал его старания, даже не успел удивиться…    …Когда Энди Макнаб вышел из гаража, с бесчувственным агентом на плече и пистолетом с длинным глушителем в свободной руке, все, кто напряженно ждал исхода событий снаружи, облегченно выдохнули.    – Черт, мистер, что вы там устроили, Сомму? Мы уж думали идти вам на помощь,– бледный от холода и волнения Эдвард Лаймон подскочил к шотландцу первым, пытаясь перехватить его ношу.    – Во-первых, – не я устроил, а они. Во-вторых, не Сомму, а так, постреляли немного. Вот под Мадридом, в 36-м, - там было весело… На помощь вам идти не надо было, никому бы вы там не помогли, уж не обижайтесь. В третьих… молодой человек, какой я вам еще «мистер»?! С утра был товарищ, а теперь, – мистер?    – Простите, товарищ Макнаб.    – Липкая лента, веревки?    – Все тут.    – Ну, так, спеленать его, и в багажник. Ко мне, ваши машины пачкать не надо… Закурить у кого есть?    Когда все уже собрались, агент был со всем тщением упакован и загружен, а бойцы заняли места в машинах, Энди, наконец, докурил последнюю сигарету. Лаймон, стоявший рядом с ним, уважительно смотрел на простоватое лицо толстяка, и недоумевал.    – Мистер, тьфу, товарищ Макнаб! Неужели в Коминтерне у всех такая подготовка? Я бы никогда не поверил, что один человек может справится с семерыми, причем, с таким, как у вас, оружием…    – А что не так с моим оружием? – поднял бровь Макнаб, – Это «Хай Стандарт-Милитери», 22-го калибра, с интегрированным глушителем, штучной работы. Он стоит почти три сотни фунтов. А что до подготовки, – то не все, конечно! Большинство готовят намного лучше. Я ведь человек в возрасте, форма уже не та, что у вас, молодых. Видели ли вы, когда-нибудь, русский спецназ в деле, Эдвард?    – Нет, конечно, о чем вы, Энди?    – Ну, вот и очень славно, что не видели. Потому что тогда бы вы уже ничему не удивлялись, как я… А это скучно, должен вам сказать. Ладно, товарищи, давайте, уже, сваливать отсюда. Место тут нежилое, но кто-нибудь мог услыхать пальбу.       Но пальбы никто не услыхал. И, вообще, про историю эту власти узнали только через пять дней, когда коллеги хватились Хоскинса, и, наводя справки через сложную схему, ведущую через суперинтенданта полиции Лондона, добрались до засыпанного гильзами гаража с шестью трупами. Далее поиски зашли в тупик: больше агента Хоскинса никто и никогда не видел. Впрочем, несмотря на прочувственную речь шефа на очередном совещании, вкупе с минутой молчания, никто о нем особо не жалел. Друзей в службе Ричард не нажил, с родней многие годы назад прервал общение, все контакты были завязаны на него и никак не документировались. Поэтому, исчезновение несговорчивого агента никого особо не расстроило, кроме, разве что, некоторых информаторов, которым он подкидывал, временами, десятку-другую.    Впрочем, как раз информаторам вскоре пришлось не до скорби по куратору. Один за другим они стали вылетать из CPGB, РСЛ, профсоюзов и кооперативов, которые начали весьма жесткую и быструю очистку рядов от предателей, будто точно знали, кто есть кто. Но, поскольку все пострадавшие были мало связаны друг с другом, а зачастую и вовсе не знали о существовании коллег, ничье внимание этот факт особо не привлек.    Вся Британия в этот момент смотрела по телевизорам и обсуждала визит Хрущева в США, который, стараниями Никиты Сергеевича, превратился в настоящее шоу. От этого визита многого ждали, правда насчет того, чего именно ожидать, окончания «Холодной войны» или начала войны горячей, было слишком много мнений.    Потом на финишную прямую вышла предвыборная гонка, и всем стало, как-то, не до этих мелких происшествий криминального характера.    Выборы прошли успешно для Лейбористской партии. На фоне крупных политических провалов консерваторов (избиратели долго не в силах были забыть «Суэцкий позор» и советский линкор «Октябрьская Революция» в водах Ла-Манша), а также общего ухудшения экономической ситуации, связанной с медленным, но стабильным ростом цен на нефть, правые набрали куда меньше голосов, чем планировали. В Палате Общин, едва ли не впервые за многие годы, установился почти полный паритет. Возглавил правительство, все-таки, Гарольд Макмиллан, однако, уже самые первые законопроекты, принятые в парламенте, показали, что отныне правые в стране – не хозяева.    РСЛ успешно внедрились в Лейбористскую партию, проведя 23 «своих» депутата.    В их числе были как «старые» партийцы (Джок Хастон, Джимми Дин и др.), так и совсем молодые рабочие, пришедшие в партию через кооперативное движение. Вместе с наиболее радикальным крылом лейбористов, возглавляемое марксистом Джерри Хили, они образовали весьма серьезную политическую силу.    (Джеймс «Джок» Ричи Хастон (1913-1986) политик-троцкист и генеральный секретарь Революционной Коммунистической Партии (РКП) Великобритании. Член РСЛ, друг и сподвижник Теда Гранта.    Джимми Дин (англ. Jimmy Dean 1915-1974) политик-троцкист, вместе с братьями Артуром и Брайаном, - многолетний участник тенденции Гранта, в партиях РКП, МСГ, РСЛ и в группе «Милитант».    Дже́рри Хи́ли (англ. Gerry Healy; 3 декабря 1913 года — 14 декабря 1989 года) — британский троцкист, лидер Международного комитета Четвёртого интернационала с 1953 по 1985 год.)    Сам Грант отвел свою кандидатуру на выдвижение, несмотря на более чем очевидные перспективы. Он считал, что подготовка к назначенному на январь 1960-го года внеочередному мировому конгрессу 4-го Интернационала важнее парламентской возни. Кроме того, он терпеть не мог Хилли, так и не простив ему дикторских замашек, в свое время приведших к распаду РКП. Хастон же, глядя на перспективы, плюнул и махнул рукой.    (Тут надо бы отметить, что вообще вся история троцкизма, и отнюдь не только английского, это история расколов и ссор, причем, постороннему крайне сложно понять их причины. Я бы рекомендовал даже не вникать. прим. Михаил.)    Конгресс планировалось проводить в Британии, что делало работу по его подготовке еще более ценной и ответственной. Наибольшее значение имело то, к какой позиции удастся склонить американскую Социалистическую рабочую партию, где с 1957-го года тоже протекали довольно необычные изменения, весьма похожие на те, что произошли с РСЛ. Однако, европейский представитель СРП, Сэм Гордон, по крайней мере, на словах, оставался ортодоксальным троцкистом, и ни на йоту не поменял позиции в отношении СССР и сталинизма. С точки зрения Теда, это, безусловно, делало Гордону честь, но было тактически безграмотно и лишено смысла с точки зрения развития международного коммунистического движения. Однако, у американских товарищей Гордон был в большой чести, и пытаться найти с ним общий язык было, в итоге, необходимо.    (Сэм Гордон (1910-1982) – проживающий в Британии деятель Социалистической Рабочей Партии США, деятель троцкистского движения Британии, неофициальный европейский представитель СРП. http://www.revolutionaryhistory.co.uk/index.php/452-articles/articles-of-rh0501/8196-sam-gordon-1910-1982-scientific-socialist-mildred-gordon)    Уже когда послевыборная чехарда закончилась, все шампанское было выпито, и все вернулись к каждодневной работе, Тед в короткой записке, переданной, по сложившейся традиции Аланом, выразил желание переговорить с Сергеем.    Встречу начали на Хайгейтском кладбище. Оба мужчины пришли с цветами, которые молча возложили на могилу великого мыслителя.    – Иногда, я думаю, – нарушил тишину, прерываемую лишь шумом опадающих листьев, Тед, – А тем ли мы заняты, чем должны бы?    – Я тоже, – серьезно ответил Сергей, – Но, как говорится, не ошибается тот, кто ничего не делает.    – Мне кажется, впереди еще масса трудностей, – вздохнул Тед, и они двинулись по аллее в сторону кладбищенских ворот, – И мне не кажется, что этот самый путь, экономизм и парламентаризм, способен привести пролетариат к власти. Буржуазия явно сильнее и в том, и в другом.    – Мой дорогой товарищ! – воскликнул Сергей, – Разумеется, не способен. Это, – только начало. А в конце нам, или тем, кто придет нам на смену, придется брать эту гадину за горло. Железной рукой, без всяких парламентских штучек. Но, я думаю, – справимся.    – Я тоже так думаю, – задумчиво согласился Тед, – Но только если мы будем не одни. Наш пример, всего полутора лет, показывает, как много мы потеряли, пытаясь действовать поодиночке. Это был путь в никуда, пустая трата сил… А ведь в молодости мы винили в нашей слабости кого угодно: рабочих, которые недостаточно сознательны, друг друга, коммунистов других стран, коварство реакции… Как, на самом деле, все оказалось просто!    – Да, Тед, так и есть, – печально покачал головой Сергей, – Но, я думаю, будущее за нами, и все жертвы были не зря.    – Знаете, Сергей, когда вот такие вещи говорите вы, это невольно обнадеживает, – улыбнулся Грант, – Потому, что вы, на моей памяти, ни разу сильно не ошиблись!    – Желаете? – Сергей достал из кармана пальто плоскую фляжку, – Это армянский бренди, его еще, кажется, любил Уинстон Черчилль.    – Во-первых, после Черчилля точно не буду, – засмеялся Грант, – А во-вторых, нам еще пиво пить и о серьезных вещах говорить.    – Ну, как желаете. А я выпью. За победу коммунизма во всем мире!    – Черт с вами, уговорили, давайте свою фляжку…             Колледж не решал кадровых проблем мгновенно, она по-прежнему стояла очень остро. Однако, Грант и его товарищи нашли временный выход, - вербовку работников осуществляли на континенте, особенно в Германии. Найти инженера, имеющего достаточно левые взгляды для работы в шельмуемых прессой кооперативах оказалось несложно – безработица там была, по-прежнему, довольно высокая, и многие выпускники-технари ходили без работы. Благодаря этому удалось не только расширить практику строительства с узко-жилищного направления на строительство мостов, дамб, путепроводов и индустриальных сооружений, но и расширить производство, в том числе и весьма сложной продукции.    Так, помимо одежды и обуви, в СССР и страны социализма теперь стали поставляться разнообразные инструменты, замки, ножи, пневматическое и охотничье оружие под марками «Highlander» и «Enfield Co.», оптика гражданского назначения – бинокли, монокуляры, лупы и микроскопы, велосипеды, швейные машинки и многое другое. Кооперативы не оставались в убытке: советская сторона была аккуратным и обязательным партнером, спрос был стабилен, и совершенно не зависел от колебаний на рынке, свойственных капитализму. Это позволяло планировать производство на годы вперед, заключать выгодные контракты с поставщиками, и спокойно планировать расширение предприятий, не оглядываясь на изменчивую рыночную конъюнктуру. Все эти товары шли по низким ценам, отличались хорошим качеством и постоянно обновляемым ассортиментом, за что их достаточно высоко ценили покупатели в СССР и других социалистических странах.    Вскоре, в этот список вошли, даже, мотороллеры, мотоциклы и легковые автомобили. Последние выпускались на выкупленной кооперативом в 1959-м фирме Reliant, выпускавшей небольшие трехколесные автомобильчики, по британским законам числящиеся «мотоциклами». На экспорт поставлялась, преимущественно, модель Reliant Regal Mark I, несколько улучшенная, в том числе и советскими специалистами НАМИ. Так, оригинальный кузов с деревянными панелями был заменен на стеклопластиковый, благодаря чему дизайн автомобильчика приблизился к более позднему Regal 3/30. Поставки осуществлялись в популярной тогда английской форме «кит-кар» – в виде упакованных в ящики наборов запчастей для домашней сборки. «Horns and Hoofs» осуществляла закупку всех этих замечательных вещей, после чего перепродавала их швейцарской фирме-посреднику, которая, в свою очередь, осуществляла поставку в бельгийскую фирму «Scaldia-Volga», которая, в свою очередь, на легальной основе, перепродавала «запчасти» для сборки на ГАЗ, в Горький.    Собственно, только тогда ящики с машинкомплектами покидали склад готовой продукции Reliant и отправлялись в долгую поездку до Амстердама, а затем и до Мурманска. Чуть позже на Reliant наладили сборку Trabant P50, Trabant 187, а также выпуск складских погрузчиков Multicar для британского рынка, из комплектов, поставляемых по той же схеме из ГДР, только в обратном порядке.    В СССР Regal собирали в Серпухове, под обозначением «Релиант-Спорт». В условиях, когда спрос на легковые авто намного превосходил предложение, трехколесные машинки покупали, тем более, что стоили они недорого. Однако репутация у них была неважная. Машинки Regal ругали за плохую проходимость, практически отсутствующую гидроизоляцию, и привычку заваливаться на поворотах. Наблюдалось это даже на поворотах не слишком крутых и на сравнительно малой скорости. Вместе с тем, простой в обслуживании, экономичный и надежный рядный двигатель машинки оценивался советскими автолюбителями весьма высоко. В 1960-м году, по настоятельным просьбам покупателей, Reliant перешел на производство «нормальных» четырехколесных трехдверных малолитражек, получивших название Reliant Rebel. Вот эти простые и недорогие машинки с кузовными деталями, производящимися методом вакуум формовки из листового пластика, пришлись, что называется, «ко двору», и были достаточно популярны (в РеИ производились с 1964 г.), составив, даже, некоторую конкуренцию «Трабантам». Кроме них, поставлялись также и более «серьезные» машины, спортивные Sabre и Scimitar, ставшие популярными в автоклубах и, даже, используемые в ГАИ Московской и Ленинградской областей.    Впрочем, в Великобритании, где дороги были лучше, неплохо продавались и «трехколесники», благо, там для их покупки не требовалось «взрослых» водительских прав.    В начале 1960-го года Сергей в разговоре с Тедом обмолвился, что сотрудничество СССР с британскими коммунистами, впервые в истории, не только полностью окупило себя в чисто финансовом отношении, но вышло, по расчетам аналитиков, в стабильный плюс. Это было приятно и самому Теду – сознание, что их работа приносит реальную пользу советским людям, и они стали не должниками, а полноправными партнерами, грело самолюбие.    Естественно, экономическими вопросами деятельность коммунистов Британии не ограничивалась. Помимо ежегодных праздничных мероприятий РСЛ проводила множество акций в поддержку бастующих рабочих коллективов со всей страны, протестовали против принятого в США закона Лэндрома-Гриффина, активно приветствовала Кубинскую революцию, чем, естественно, вызвала очередной этап ругани со стороны оппонентов из левого лагеря, а также выступали с осуждением попытки фашистского мятежа в Греции и выражали поддержку законному правительству. Несмотря на постепенно складывающийся имидж «людей дела», о принципах коммунисты из РСЛ не забывали, и для многих людей, далеких мыслями от политики и пришедших в партию через кооперативную организацию, эти акции стали своеобразным боевым крещением.    (закон Лэндрома-Гриффина - Акт об отчётности и раскрытии фактов в трудовых отношениях, в США закон, принятый 14 сентября 1959 по требованию монополистических кругов, с целью ослабления профсоюзов и установления контроля над ними. http://www.booksite.ru/fulltext/1/001/008/071/933.htm)    Большое значение придавалось молодежной группе. Летом 1959-го года больше 2 тысяч детей прошли, в три смены, через летний лагерь РСЛ, организованный на острове Гернси. Лагерь был организован по методам и принципам советских пионерских лагерей, сочетая различные рекреационные, спортивные и оздоровительные мероприятия с коллективным творчеством, самодеятельностью и иными формами развивающего досуга. Преимущественно, туда поехали дети рабочих, для которых сам факт выезда столь далеко от дома был сногсшибательным приключением. Многие вообще до этого ни разу не покидали Большого Лондона. Естественно, что ненавязчивой, но продуманной и запоминающейся агитации в этом лагере придавали большое значение, и большая часть детей возвращалась в Англию с уже заложенными в сердцах зачатками убеждений. Жители Гернси, кстати, весьма радушно приняли гостей – на острове жили небогато, и были рады возможности заработать на поставках свежих продуктов фермерства и рыболовства. Эти контакты тоже приводили к появлению новых сторонников, и практику летних лагерей решено было расширить, открыв на следующий сезон еще несколько, в расчете не только на детей из Англии, но из Шотландии, Уэллса и Ольстера, где РСЛ к тому времени уже имела довольно многочисленную ячейку.    – Отлично! – одобрительно покачал головой Сергей, выслушав рассказ Теда про организацию детского летнего отдыха, – А мои сыновья, вот, например, пионерские лагеря не любят.    – Почему? – удивился Тед, – Это же здорово.    – Мне тоже кажется, что здорово, – согласился Сергей, – Когда я был маленьким, родители все время работали в поле, да еще отец рано ушел воевать в Красную Армию. Поэтому все детство за тем и прошло, что в огороде копался, за скотиной ухаживал, да еще за младшими присматривал.    – Ну, мы-то иногда развлекались. Выбирались охотиться в вельд, например, на антилоп, – признался Тед, – Но, вообще, у нас была большая, шумная и весьма бедная еврейская семья, по сути, я мало что видал хорошего в детстве, кроме нашего захолустья.    – Вот! – согласился Сергей, – А они говорят: «Столовскую еду не любим! Бабушкин борщ лучше! Игры дурацкие! Вожатые строгие! Девчонки вредные и капризные! Купаться только в лягушатнике! И вообще, – хорошее место «лагерем» не назовут!»    – Молодежь, – фыркнул Тед понимающе, – Что они знают о строгих воспитателях! А о дурацких играх?! Явно, они не знакомы с лейбористами.    – Точно! А о вредных и капризных девчонках, что они знают?! Вырастили на свою голову!    Проведение лагеря на Нормандских островах имело и другое, несколько неожиданное последствие. Во время путешествия на церемонию открытия Грант посетил, также, крупнейший остров архипелага, Джерси, где, поимо прочего, познакомился Джеральдом Дарреллом, натуралистом и путешественником, уже снискавшим известность, как литератор. В свое время Теду довелось читать его роман «Моя семья и другие животные», помимо тонкого юмора и живых описаний природы запомнившийся ему весьма детальными и достоверными наблюдениями жизни греческого простонародья конца 30-х годов. На Джерси Даррелла привела давняя мечта о собственном зоопарке, причем не обычном, а служащем цели защиты редких видов животных от вымирания. Он выкупил на острове участок земли, и начинал организацию будущего зоопарка, хотя дело шло тяжело из-за нехватки, практически, всего: средств, рабочих рук и времени. Результатом знакомства стала договоренность с Дарреллом насчет помощи в организации путешествия по удаленным уголкам СССР, а также изданию книг и организации радиопостановок по его произведениям. Для Даррелла сама мысль о возможности посетить Беловежскую пущу, или дельту Волги, Кокшетау или Забайкалье, да еще в разгар «Холодной войны», казалась практически фантастикой. Но Тед, почему-то, был уверен, что посодействовать этому можно.    (Дже́ральд Ма́лкольм Да́ррелл (англ. Gerald Malcolm Durrell; 7 января 1925, Джамшедпур, Британская Индия — 30 января 1995, Сент-Хелиер, Джерси) — английский натуралист, писатель, основатель Джерсийского зоопарка и Фонда охраны дикой природы, которые сейчас носят его имя.)    Формально, Даррелл получил приглашение от советского правительства, причем, взявшего на себя большую часть затрат на его путешествие. В СССР он приезжал дважды, в 1960-м и 1962-м, сняв тринадцатисерийный документальный фильм «Даррелл в России» (включая серию про русский Север, «В гостях у Большого Песца»). Фильм имел огромный успех, и не только в отношении популяризации туризма в СССР, но и в целом, для улучшения образа обновляющегося Союза в глазах простых граждан Англии. Кроме того, по результатам путешествий Даррелл написал три книги, где отзывался о СССР и советских гражданах не без юмора, но очень тепло. Книги выпустили на свет кооперативные издательства, организованные РСЛ, и послужили началом многолетнего сотрудничества натуралиста с партией, несмотря на то, что сам Даррелл был человеком, довольно-таки, аполитичным, и замечал политику только тогда, когда она вмешивалась в его собственную жизнь, или мешала ему исследовать и ловить его любимых животных. Однако, при нужном настрое, даже непрямая агитация приносит хорошие плоды, особенно, если вспомнить о том, что книги о животных читают, преимущественно, молодые люди, дети и подростки.    Ненавязчиво направленный умелым образом, юмор Даррелла, в промежутках между описаниями очередных приключений, высмеивал наиболее неприглядные стороны капиталистического общества: жадность промышленников, уничтожающих природу ради выгоды, наплевательское отношение властей к проблемам бедных, безыдейность и пошлость общества потребления, бюрократизм и коррупцию. Для многих людей, которым в голову бы не пришло читать обычные агитационные материалы коммунистов, подобный, свежий и незамутненный, взгляд на все эти проблемы открывал дорогу к более внимательному изучению причин пороков современного западного общества. Многие молодые активисты РСЛ и CPGB, неравнодушные к животным, работали волонтерами в зоопарке Даррелла на Джерси, и, тоже на добровольной основе, нанимались к нему в экспедиции помощниками (параллельно осуществляя задания Коминтерна в странах, где они осуществлялись).    Примерно в это же время было создана единая система кабельного телевещания и радиовещания, охватывающая все кооперативные кварталы, построенные за последние два года, а также, на коммерческой основе, множество других районов крупнейших городов Британии. Кооперативная сеть получила название GBCT (Great Britain Cable Telecasting) и имела собственный телецентр в Лондоне. Преимущественно, она использовалась для вещания новостного канала ONN, к тому моменту уже завоевавшего репутацию поставщика качественной и непредвзятой новостной информации, однако выпускались на GBCT и местные новости, ток-шоу на остро-политические и общественно-важные темы, музыкальные передачи, кино и т.п.    Спустя некоторое время GBCT начало также и эфирное вещание, так что РСЛ получило еще один мощнейший инструмент массовой агитации. К тому же, канал довольно быстро завоевал репутацию, как «социальный» – на нем редко можно было увидеть разнообразную «звездную публику» или ведущих политиков, хотя Хью Гайтскелл, например, появлялся в вечерних шоу достаточно регулярно, полагая, что в политике все средства хороши.    Зато он много времени уделял реальным проблемам трудящихся людей, которые получали возможность донести их до широкой публики. На GBCT, также, могли выступить молодые самодеятельные музыканты и артисты, тем самым, получая шанс стать замеченными и выйти на национальный уровень популярности. Именно GBCT осуществлял съемки фильмов Даррелла в СССР и других странах, и имел эксклюзивные права на их показ.    Весной 1960-го в ливерпульской студии GBCT впервые выступили на телевидении участники молодежной группы Silver Beatles (будущие The Beatles) Джон Леннон, Пол Маккатрни, Джордж Харрисон и Стюарт Сатклифф. Выступление прошло успешно, и на коллектив посыпалось немло интересных предложений.    Кадровый вопрос на телевидении тоже стоял очень остро, хотя официально никаким «красным ТВ» оно не было, подавляющее большинство телевизионщиков «шугались» уже от слова «кооперативное». Вопрос решался за счет добровольцев, в первую очередь, в США, где многие настроенные социалистически деятели культуры, журналисты и киношники, в это время остались без работы или подверглись иным преследованиям. Безумных денег на кооперативном канале не платили, но, в целом, условия труда были хорошие, и включали в себя неплохое жилье и социальное обеспечение, что многим, в сочетании с самой возможностью продолжать делать любимое дело, было вполне достаточно. Многих отсутствие «звездности», пафоса и обилия откровенной «джинсы», свойственных тогдашнему телевидению, привлекало само по себе, особенно, с учетом большой и постоянно растущей аудитории.    Сергей не делал ни малейших попыток лезть в политику канала, но его агентура очень помогала с выбором материалов для сюжетов. Грандиозный скандал вызвало появление документального фильма «Почем британские дети сегодня?», вышедшего в начале 1960-го. Фильм подробно, с приведением доказательств и персоналий, описывал, как британские власти в течение десятилетий депортировали в Австралию детей британских бедняков, даже не информируя об этом их родителей. Вывозились дети от четырех до четырнадцати лет. Основными получателями детей были Родезия, Наталь (позже – Южно-Африканский Союз), Канада, Австралия, а также Новая Зеландия. Однако, наибольшее количество детей было отправлено в Австралию.    Всего с 1869 года, когда началась такая практика, число детей-мигрантов составило более 100 000. Из Англии дети депортировались в Австралию и после Второй мировой войны. Только с 1947-го по 1959 год на этот континент были отправлены около 6 000 таких детей. Одни родители знали, куда везут их детей, другие пребывали в неведении. Часто родителям не говорили правду. Самим детям сообщали, что их родители умерли и что их «отвезут в хорошее место, где всегда светит солнце». Эта политика была одобрена тогдашним британским правительством. Отправка производилась только детей европеоидной расы. Было дешевле отправлять детей в Австралию, чем ухаживать за ними в британских приютах. В Британии на одного ребенка приходилось тратить £5 в день, а в Австралии – лишь 10 шиллингов.    В Австралии отобранных у британских родителей детей ждал тяжкий принудительный труд. Хуже всего пришлось мальчикам, отправленным в Биндун – изолированное место к северу от Перта. Этим учреждением заправляли католические монахи, а строили его британские дети, занимавшиеся тяжким принудительным трудом до 16 лет. Многие из них терпели избиения и сексуальные издевательства. Несколько десятков детей этого не выдержали, сбежали и погибли в пустыне. Выход фильма привел к тому, что Биндун был закрыт, десятки военных и гражданских британских чиновников, как в Австралии, так и в метрополии, оказались под следствием парламентской комиссии, а дети вернулись к родителям или в британские приюты    (АИ, к сожалению. Подробнее про эту омерзительную историю: https://realist.online/article/nasilie-nad-detmi).    С одной стороны, это журналистское расследование привело к тому, что на редакцию GBCT и авторов фильма посыпались анонимные угрозы, в журналистов кидались тухлыми яйцами и пакетами с краской. В консервативной прессе началась настоящая кампания травли, не достигшая, впрочем, никаких особых результатов, так как все приведенные в фильме факты подтвердились. Некоторые анонимные угрозы расследовались CASA, и результаты недвусмысленно указывали на авторов из «Темз Хаус». С другой стороны, популярность канала в короткое время выросла почти в два раза.    Подготовка к Всемирному конгрессу шла своим чередом. Тед, уже на ранней её стадии, начал понимать, что противоречия, накопившиеся между многочисленными троцкистскими группами во всем мире, едва ли удастся решить «с наскока». Своей задачей он видел, в первую очередь, создать устойчивый организационный и координационный центр для тех сил, которые поддерживали его собственный взгляд на СССР, мировую систему социализма и перспективы мировой революции. Он понимал, что, в любом случае, речь в настоящий момент не идет о массовых партиях с многотысячной поддержкой пролетариата, все их еще предстояло создать из небольших групп, причем, преимущественно состоящих из интеллектуалов, лишь с небольшим вкраплением рабочих активистов и профсоюзных органайзеров. Впрочем, задачу нейтрализации оппортунистов и соглашателей тоже никто не снимал.    К 1960-му в мире существовало две крупнейшие троцкистские тенденции: группировки, объединившиеся вокруг Международного Комитета Четвертого Интернационала (МКЧИ), и Международного Секретариата Четвертого Интернационала (МСЧИ), возникших после раскола в Четвертом Интернационале в 1953-м году. Обе тенденции существовали параллельно, проводили конференции, на которых принимались «эпохальные решения» и регулярно, с большой помпой, хоронился мировой капитализм.    Основным критерием деления стало отношение к СССР и сталинизму. Большая часть деятелей МКЧИ считали, что СССР развивается, как государственно-капиталистическое образование. Это объясняло, с их точки зрения, все негативные явления советского строя: бюрократизацию, отсутствие демократических процедур и механизмов прямой демократии трудящихся масс, а также милитаризацию и агрессивную внешнюю политику – естественно, что капитализм, пусть и государственный, ищет новые рынки сбыта и ресурсы.    При этом подобная точка зрения почти совершенно не принимала во внимание огромное внешнее давление, оказываемое на СССР со стороны империалистических стран, очень скудные «стартовые условия» Советской Республики, которая родилась как бедная аграрная страна, да еще и сильно пострадавшая в ходе Мировой и Гражданских войн.    В МСЧИ склонялись к более «ортодоксальной» точке зрения, которой придерживался и Л.Д. Троцкий – что СССР следует рассматривать, как «деформированное рабочее государство». Сам Троцкий, ни в коей мере не намеревавшийся «прощать» сталинистам и сталинизму репрессии против партийной оппозиции, «гибкость принципов» и заявлений, что к 1936-му в СССР был построен социализм, считал, что, будучи хоть и «деформированным», но, вместе с тем «рабочим» государством, СССР выполняет большую прогрессивную роль в мире. То, что бюрократизм, борьба с любыми проявлениями оппозиции и непоследовательная внешняя и внутренняя политика усугубляют «деформации», с его точки зрения было крайне опасно и печально, т.к. не только ухудшало жизнь советских граждан, но вызывало опасность капиталистического реванша тем или иным способом.    Однако он считал, что, во-первых, в СССР возможны позитивные перемены. А во-вторых, по отношению к безусловным классовым противникам, государствам вовсе никаким не рабочим, СССР является прогрессивным и передовым явлением. «Однако, перед классовыми врагами я беру на себя полную ответственность не только за Октябрьскую Революцию… но и даже за такую Советскую Республику, какой она есть сегодня, включая то правительство, которое выслало меня и лишило советского гражданства» – писал он в 1932 году, и многажды повторял после этого. Примерно такого мнения был Тед, Хастон, братья Дины и большинство других его товарищей.    Большой идеологической сложностью являлось также отношение к восточноевропейским странам, которые одни рассматривали как просто «завоеванные» и оккупированные СССР, с теми же целями, что делают подобные вещи все капиталистические страны. Другие вполне справедливо указывали, что СССР не «эксплуатирует» своих европейских союзников, напротив, объем помощи их экономикам намного превосходит заимствованные оттуда ресурсы, большая часть населения этих стран с доверием относятся к своим социал-демократическим и коммунистическим правительствам, и не помышляют о возврате довоенных порядков. Поэтому, эти страны следует, также, считать «рабочими государствами», естественно, имея в виду все «деформации», как сопряженные с особенностями советского строя, так и с международной обстановкой и политическим контекстом.    Чуть позже, ко всем этим вопросам добавилась необходимость выработки позиции по Китаю, КНДР, Кубе и иным странам, сбросивших колониальные и компрадорские режимы, а также, по Индии и странам Юго-Восточной Азии. Все это вызывало весьма бурную дискуссию на страницах партийной прессы, и, хотя большинство людей конца 50-х даже не подозревало о существовании этой дискуссии, она приводила к постоянным склокам и раздорам внутри коммунистического движения, отнюдь не ограничиваясь троцкистскими партиями и, нередко, затрагивая коммунистические партии Коминтерна и социал-демократию.    Разумеется, этим одним, пусть и весьма широким, вопросом разногласия не ограничивались. Так, внутри обеих тенденций все время возникали расколы на частных вопросах. Среди сторонников МКЧИ регулярно возникали группы, несогласные с теорией «госкапитализма в СССР», в МСЧИ столь же часто проявлялись тенденции к переходу в лагерь оппонентов.    Особняком стояла Латиноамериканская Секция, где сторонники Хуана Посадаса4, с одной стороны, придерживались тенденции Секретариата, а с другой – считали, что европейские троцкисты недостаточно уделяют внимания проблемам и специфике революционной борьбы в Южной Америке. Посадисты достаточно активно участвовали практически во всех освободительных войнах и конфликтах от Чили и Аргентины и до Мексики, вместе с Фиделем Кастро и его сподвижниками воевали против режима Батисты, но при этом часто демонстрировали, что называется, «излишнюю революционность», и, можно сказать, догматизм.    Вообще, троцкизм Южной Америки во многом сохранил дух, свойственный 20-м и 30-м годам, с бескомпромиссностью, решительностью и жаждой борьбы. Естественно, что «посадисты» взирали на европейских товарищей, которые были, большей частью, интеллектуалами и профсоюзными деятелями, достаточно скептически.    В рамках налаживания контактов и уточнения перспектив внеочередного конгресса, Тед неоднократно ездил на материк, где встречался с Пьером Ламбером, Пьером Франком, Мишелем Пабло и Эрнстом Манделем. Во Франции и Бельгии, помимо важных (и, увы, нередко бесплодных) встреч, Тед своими глазами наблюдал результаты новой тактики Коминтерна в развитых странах.    (Хуа́н Поса́дас (исп. Juan Posadas, 1912 — 14 мая 1981); настоящее имя Оме́ро Ро́муло Криста́ли Фрасне́льи (исп. Homero Rómulo Cristali Frasnelli) — аргентинский троцкист, заложивший основы своеобразного течения, называемого посадизмом.    Пьер Ламбер (фр. Pierre Lambert; 9 июня 1920 — 16 января 2008); настоящее имя — Пьер Буссель (фр. Pierre Boussel) — французский троцкист, лидер Международного коммунистического течения в Партии трудящихся.    Мише́ль Па́бло (греч. Μισέλ Πάμπλο, англ. Michel Pablo, 24 августа 1911 — 17 февраля 1996); настоящее имя Михалис Раптис (греч. Μιχάλης Ν. Ράπτης) — деятель троцкистского движения греческого происхождения.    Эрне́ст Э́зра Ма́ндель (нем. Ernest Ezra Mandel, 5 апреля 1923, Франкфурт-на-Майне — 20 июля 1995, Брюссель) — бельгийский экономист и историк, известный марксистский теоретик-антисталинист, автор книг «Власть и деньги», «Поздний капитализм» и др.)    Кооперативное движение развернулось тут несколько раньше, чем в Британии, и затронуло куда более широкие слои населения. Французы организовали не только строительные кооперативы и мелкое или среднее производство. Кооперативы успели «оседлать» даже некоторые сектора тяжелой промышленности, грузоперевозки и сельское хозяйство.    Несмотря на действие «плана Маршалла», жизнь в послевоенной Франции налаживалась не так уж быстро, и многие отрасли экономики, например, судостроение которое совместными усилиями немцев и союзников было во Франции почти уничтожено, приходилось, подчас, создавать заново. То же самое было в сельском хозяйстве: мелкие фермеры в военный и послевоенный период массово разорялись, создавая предпосылки для создания современных агротехнических предприятий. Во многих случаях, кооператоры «подсуетились» вовремя, и заняли свободные рыночные ниши, играя в экономике Франции, да уже, пожалуй, и всей Европы, значимую роль. Производили они огромный спектр продукции, от гражданских судов и локомотивов, до клубники, трюфелей и вина.    Собственные успехи английских кооперативов на этом фоне смотрелись, прямо скажем, скромно – один перечень продукции, поступающей в страны социализма, причем, совершенно открыто и без всяких «хитрых» схем, заставлял, невольно, крепко завидовать. Впрочем, французские капиталисты тоже достаточно активно развивали связи с СССР, просто потому, что этот рынок был огромным, стабильным и сулил большие выгоды.    Самого Гранта во Франции и знали-то больше, как органайзера кооперативного движения. К его немалому удивлению, французы вписывали многие издания кооперативов РСЛ, активно переводили их и во многих случаях внедряли все удачные английские технические и организационные находки.    Во время его поездок его постоянно норовили заманить на то, или иное кооперативное предприятие, чтобы похвалиться успехами, послушать про английский опыт, и, разумеется, накормить и напоить до отвала. Французская еда, особенно, провинциальная, и вина были столь великолепны, что Грант, в какой-то момент, начал стараться избегать слишком частых «визитов вежливости», опасаясь за свой желудок и трезвый образ жизни. Кроме того, с ним напропалую флиртовали француженки, куда более раскованные и эмансипированные, чем англичанки, и, к своему стыду, несколько раз он был весьма близок к грехопадению.    К сожалению Гранта, наблюдал он и то, что во Франции, Бельгии и Италии троцкистские группы и партии играли малую роль в кооперативном движении. Французские кооперативы, как и бельгийские, почти на сто процентов, были организованы компартией Мориса Тореза и социал-демократами. По большому счету, французы, даже крайних левацких взглядов, вообще не усматривали необходимости в каких-то внутренних фронтах антикапиталистической борьбы.    С одной стороны, это было, конечно, хорошо, поскольку французы, бельгийцы и итальянцы действовали сообща, без существенных разладов, и их кооперативные структуры активно взаимодействовали между собой, невзирая на некоторые партийные разногласия. С другой стороны, – в прежние времена троцкистские партии и блоки имели большое влияние на внутреннюю политику Франции. Сейчас же они, практически, растворились в КПФ и Французской Секции Рабочего Интернационала (Section Française de l'Internationale Ouvrière – SFIO).    Видные деятели обеих массовых троцкистских тенденций оставались на своих позициях, но сторонников у них было очень мало. Возможно, именно этот факт, а также, факт наличие быстрого роста собственной партии Гранта, помог ему договориться практически со всеми из них о проведении конгресса. Активное упорство проявил лишь Мишель Пабло, человек вообще не самый сговорчивый. К тому же, Пабло был зол на Гранта и Хастона за то, что те, в свое время, активно критиковали его за пропаганду тактики «энтризма», а теперь, вот, поглядите – Хастон стал депутатом английского парламента от Лейбористов, а Тед Грант – активно поддерживал лейбористов на последних выборах. Впрочем, посетить конгресс согласился и Пабло, правда, выговорив себе особый статус, в частности, право на доклад без регламента по времени и объему. Тед искренне надеялся, что упрямый грек не задумал диверсию, написав доклад, зачитывание которого затянется на все четыре дня конгресса…    Другим важным моментом была позиция американской СРП. Уже в 1958-м руководство СРП, в лице одного из лидеров, Джеймса Кэннона и национального секретаря Фаррела Доббса, в своих публикациях демонстрировало озабоченность расколом в Интернационале и желание осуществить воссоединение. Некоторая часть, например, группа Макса Шехтмана, совершенно точно не приняли бы в таком деле участия, но эти группы были невелики, и не играли значительной роли. Важной оставалась позиция Сэма Гордона, который, насколько Тед мог судить, занимался активным зондированием обстановки в Англии и на континенте, и от которого, в первую очередь, американцы получали информацию как о делах МКЧИ, так и оппонирующей ему тенденции.    (Джеймс Патрик Кэннон (англ. James Patrick Cannon; 11 февраля 1890, Роусдейл, штат Канзас — 21 августа 1974, Лос-Анджелес) — американский левый лидер, коммунист, затем троцкист, один из руководителей Социалистической рабочей партии и Четвертого интернационала.    Фаррел Доббс (англ. Farrell Dobbs; 25 июля 1907 — 31 октября 1983) — американский троцкист, национальный секретарь Социалистической рабочей партии (СРП) в 1953—1972 годах.    Макс Шехтман (Шахтман)(англ. Max Shachtman /ˈʃɑːktmən/, 10 сентября 1904, Варшава — 4 ноября 1972) — американский общественно-политический деятель-троцкист и теоретик марксизма. Развивал идею революционной интеграции (revolutionary integrationism), над которой позже работали Сирил Джеймс, Даниэль Герен и Джеймс Робертсон.)    В конце 1959-го Тед встречался с Гордоном, дабы обсудить все текущие вопросы. Гордон жил недалеко от Гранта, и регулярно бывал в Джермистоне, прогуливаясь по кварталу, общаясь с жителями и посещая музей промышленной техники. Сэм держался исключительно вежливо, разве что, допустив пару подколов, относительно того, как Хастону сидится в Парламенте рядом с Хили. В целом, он был согласен с необходимостью воссоединения Интернационала, и обещал всячески посодействовать этому. Правда, он предложил, по сути, взамен, баш на баш, зачитать большой доклад о ситуации в СССР, который подготовит на основании книги, над которой он в настоящий момент работал. С одной стороны, это было интересно. Гордон, в отличие от большинства западных троцкистов, никогда, даже в 40-е годы, не прерывал контактов с единомышленниками в СССР, каким-то непонятным образом умудряясь обмениваться с ними перепиской. Кроме того, в 1958-м он сам съездил в СССР по туристической визе, посетил Москву, Ленинград, Киев и Минск, осуществил вояж на пассажирском дирижабле на Кавказ и в Среднюю Азию, прокатился на теплоходе по Волге. Впечатлений у него была масса, однако, он не спешил ими делиться, приберегая для будущей книги. В общем, его доклад мог быть в равной степени, полезным для дела, и весьма опасным, чреватым новыми раздорами и дрязгами, так что Теда он, невольно, беспокоил.    То, что РСЛ станет принимающей стороной конгресса, как-то даже не обсуждалось. Самая массовая троцкистская организация в странах Запада, равно как и самая «богатая» ресурсами – этот статус накладывал не только ярлыки «торгашей» и «предателей рабочего класса», которые щедро навешивали на них оппоненты из левого лагеря, но и определенные обязательства. Кроме того, что РСЛ могли себе позволить, элементарно, снять удобное помещение и расселить делегатов в хороших условиях, многих иностранных товарищей, и не очень «товарищей», привлекала возможность воочию убедиться в эффективности выбранной Грантом организационной формы, её плюсах и, если таковые найдутся, минусах.    Основные мероприятия конгресса, доклады, прения и голосования, было решено осуществлять в Лондоне, в здании CMC (Cooperative Meeting Сenter), построенном в Ист-Энде на месте бывшего района трущоб. Некоторые выступали за использование Кооперативного Колледжа и его удобных аудиторий в качестве площадки, но решено было не втягивать учебное заведение в политику лишний раз. К тому же, в Колледже работало и училось немало коммунистов из CPGB, поэтому проведение конгресса там было чревато недоразумениями самого различного рода. Но часть делегатов, особенно, молодых, решено было поселить в общежитиях Кампуса. На проведенных в конце 1959-го внеплановых собраниях ячеек РСЛ было принято решение взять на себя транспортные и иные расходы коммунистов из развивающихся стран, которые пошлют делегатов на конгресс.    Это, в значительной степени, снизило настороженность по отношению к мероприятию посадистов и других коммунистов из бедных стран, например, с Цейлона, где их партия была весьма многочисленна и влиятельна. Кроме того, для обслуживания конгресса были привлечены добровольцы из числа кооперативных дольщиков, студентов и партийцев, заранее был сформирован печатный орган конгресса, который должен был освещать его деятельность, а также, выпустить и осуществить распространение его докладов и решений.    Вопрос даты согласовывался очень долго и муторно. У всех троцкистов во всем мире была масса неотложных дел. И если кубинские, никарагуанские и гватемальские товарищи были, действительно, заняты по самые уши, всем остальным определиться с самой возможностью приехать и желаемыми сроками этого действа мешали самые разнообразные причины: от отсутствия единой позиции по тем или иным вопросам (разумеется, ключевым и чрезвычайно важным, вроде отношения к запрету игорного бизнеса на Кубе), до беременностей, болезней и тривиального пофигизма. В конечном итоге, с 1 февраля дату перенесли на март, а потом и вовсе на апрель 1960-го года. Информация про эти переносы каким-то образом просочилась в CPGB, и породила со стороны «сталинистов» уйму шуток на тему того, сколько требуется троцкистов для того, чтобы вкрутить лампочку.    Джеймс Кэннон и Фаррел Доббс приехали немного раньше, в середине марта. От размещения в общежитии они вежливо отказались, предпочитая кооперативную, но все же, гостиницу, и за все платили сами. В течении короткого времени оба американца с огромным интересом объездили половину Англии, осуществив уйму встреч и своими глазами взглянув на детище трудов РСЛ.    – Сложно поверить, что такое возможно, – сознался Доббс, когда, уже в конце месяца, они встретились с Грантом в Лондоне, в «заветном пабе» в Кэмдоне.    – Однако, то, что я видал у соцдеков и коммунистов Тореза на материке, впечатляет намного больше, – сознался Грант, – Конечно, я понимаю, что мы и начали позже, и ситуация у нас другая, но их успехи просто ошеломительные. В принципе, лет за 10-15 они вполне могут создать ситуацию, когда экономика станет социалистической сама собой.    – Я так понимаю, успех зиждиться на сотрудничестве с русскими, – заметил наблюдательный Доббс, – Стабильный спрос, невзирая на кризисы и перепады, твердые заработки, гарантии роста… Русским тоже одна выгода: теперь, когда создан ОПЕК, у них полно валюты, и они заинтересованы в наполнении своего потребительского рынка, на котором, говорят, у них еще недавно были крупные проблемы с предложением, из-за слабости легкой промышленности.    – Ну, не только на этом, – покачал головой Тед, – На Западе тоже много незанятых ниш, куда можно пристроиться, и проносить деньги мимо носа буржуев. Но вы правы, Фаррел. Советский спрос важен, и для континента, и для нас.    – С самими русскими доводилось общаться, раз сотрудничаете?    – Да, с представителями. Они и вправду, весьма довольны.    – И как они видят будущее коммунистического движения на Западе, Тед? Неужели отбросили мысль извести нас, как тараканов?    Тед задумался. Он и сам много думал на эту тему. Да и не мог всего рассказывать, но не мог и промолчать.    – Понимаете, Фаррел, СССР очень сильно меняется. И тактика Коминтерна сильно скорректирована с тех пор, как он возродился. Подробными планами со мной никто не делился, разумеется, у нас больше деловые отношения. Мы им велосипеды, костюмы и туфли. Они нам – денежки по твердым ценам, некоторые технологии и, порой, добрые советы.    – Добрые советы? Вы шутите?    – Отнюдь. Иногда они важнее и денег, и технологий. Так вот, Фаррел. Мне кажется, в будущем они видят следующую перспективу. Сейчас экономика Запада на подъеме, это верно. Из-за американских кредитных денег, модернизации промышленности, строительства, словом, из-за больших вложений. Но этот рост имеет пределы. Со временем, скорее всего, буржуи, как всегда, заиграются, и учинят нам новый 1929-й…    – Я слышал, некоторые экономисты уже сейчас усматривают предпосылки.    – Я тоже слышал, но эти, скорее всего, дуют на воду… Так вот, если мы и сталинисты продолжим нынешний характер развития, будем расти количественно и качественно, через некоторое время, думаю, лет через 15, нам перестанут нужны быть лейбористы. Фактически, рабочий класс будет либо за нас, либо за парней Поллита. И, в случае серьезного кризиса, мы просто возьмем власть. Причин для гражданской войны со сталинистами у нас нет, мы, по сути, не конкурируем. Таким образом, в переходный период установится вполне привычная и традиционная для Англии двухпартийная система. В принципе, даже королеву с престола гнать не обязательно. Хотя я, лично, за то, чтобы отправить всю эту семейку работать.    – А что на сей счет думают в CPGB?    – Точно не скажу. Но мы с ними, по факту, развиваемся очень похожим образом. Кооперативы создаем в несколько разных отраслях промышленности, но имеем примерно равный объем прибавочного продукта и количество задействованных дольщиков. Численно партии растут тоже похожим образом. У них были лучше стартовые условия. У нас лучше темп. У них больше опытных активистов в возрасте, заставших еще 30-е в молодёжках. У нас – больше рабочей молодежи, вообще, больше рабочих. Они имеют романтический флер из-за «руки Москвы» за спиной. Но то же самое многих и отталкивает от них к нам. С другой стороны, мы с русскими, как бы, не дружим – это, признаюсь, для некоторых проблема, и работает обратное. Словом, в случае, если возникнет … оказия, мы вполне сможем сыграть с ними в ту же игру, в какую играют консервы и лейбористы сейчас. И всех это только устроит, потому что делаться-то будет для общего блага… Словом, я это представляю примерно так.    – А что на континенте?    – На континенте в нашем брате, если честно, нет особой нужды. Там такая же структура выстраивается из компартий и традиционных социал-демократических партий.    – Мне казалось, Москва довольно нетерпима к социал-демократам, и, чёрт меня подери, у них есть на то немало резонов.    – Ну, как я и говорил, многое изменилось. И в Москве, и среде соцдеков. Хрущёв двигает установку на сотрудничество со всеми левыми силами. Даже с анархистами, чтоб им пусто было, лишь бы толк выходил. Социал-демократы, в свою очередь, левеют, там берут верх те, кто призывает к более радикальным общественным переменам, это с одной стороны. А, с другой стороны, – коммунисты Коминтерна делают, практически ту же работу, строят эти вот самые кооперативы, охватывающие широкие слои населения.    – Т.е. в Москве предпочитают мирный путь?    Тед развел руками.    – Они передо мной не отчитываются, Фаррел, – улыбнулся он, – Могу предполагать, что нет, в мирный уход буржуазии от власти они, как нормальные люди, не верят. Но они там решили не дразнить гусей раньше времени и не позволять буржуазным правительствам давить нас тут совсем уж без всякого повода.    Фаррел задумался и покачал головой.    – Возможно, вы и правы. Я не могу вам рассказать всего до конгресса, но то, что нам передает Сэм, говорит примерно о том же. Завидую я. И вам, и французам. В Америке сейчас, по сути вопроса, настоящий фашистский режим. Мы столько кооперативов там открыть точно не сможем, хотя несколько уже работает, как вы знаете.    – И как у вас идут дела?    – Неблестяще, увы, но небольшой рост есть. Впрочем, и это я бы тоже попридержал до конгресса. А что у вас с властями, Тед? Много проблем?    Тед лишь покачал головой.    – Они сильно придержали коней с тех пор, как у нас появились депутаты в Парламенте. «Консервы» страшно боятся обвинений в организации политических преследований, поэтому сейчас ходят вокруг и вынюхивают. Все время пытаются наладить контакты с банковскими работниками, бухгалтерами, партийными организаторами, журналистами. Норовят внедрить агентов, по пять-шесть человек в месяц. Наша служба собственной безопасности с ног сбивается. Еще у них пропал агент, который работал с социалистами, некий Хоскинс. Они ищут его, и, судя по тому, как стараются, он знает много интересного.    – А что с ним действительно стало?    – Откуда мне знать? Думаю, перебежал к русским. После этой истории из CPGB выгнали уйму народу, несколько десятков человек. Есть мнение, что Хоскинс был обижен за начальство, которое отказывало ему в повышении. Тогда все логично. В таком случае, Коминтерн будет его прикрывать до конца жизни…    Тед «забыл» упомянуть, что несколько человек было изгнано и из РСЛ тоже, хотя и намного меньше. В остальном, он ни капли не врал американскому товарищу: он действительно не имел ни малейшего представления о том, куда делся Хоскинс, и мог лишь строить предположения.       Как обычно, в ходе подготовки все настолько издергались, что к моменту начала конгресса впали, практически, в состояние апатии. Тед, как бы со стороны, наблюдал, что все идет хорошо, точнее, так, как и планировалось. Все приехали вовремя, никто не потерялся, никто не был арестован с оружием или взрывчаткой в багаже (в случае с некоторыми делегатами, Тед бы не очень удивился), все расселились по общежитиям, гостиницам и хостелам. И утром, 1 апреля 1960-го года все собрались в большом современном здании СМС, загодя проверенном CASA на предмет «жучков», камер и других средств несанкционированной слежки. Некоторых делегатов возмутило, что на входе был установлен металлоискатель, а сумки, папки и портфели тщательно проверялись на наличие опасных предметов, но большинство, напротив, были впечатлены уровнем компетентности и дисциплины безопасников.    – В кои-то веки я могу сказать, что слово «троцкист», кажется, перестает быть синонимом слова «раздолбай», – проворчал Джеймс Кэннон, принимая от симпатичной улыбчивой сотрудницы CASA свой портфель, – Работают, как персонал хорошего аэропорта, честное слово.    В президиум был избран Тед, Пабло, Кэннон, Ламбер и Посадас. Подобный состав Гранта, в целом, устраивал: Кэннон занимал средневзвешенную позицию, Пабло скорее, тяготел влево, Ламбер поддерживал Гранта, а Посадос свысока смотрел на всех, но, как ни странно, выражал готовность к диалогу. Тоже, со всеми.    Первая часть, посвященная докладам делегаций, прошла вполне предсказуемо. Французы отчитались о весьма скромных собственных успехах, но дали на удивление объективную, развернутую и грамотную оценку деятельности других левых партий во Франции и странах Бенилюкса. Итальянцы, в лице Ливио Майтана из Ассоциации «Bandiera Rossa» смотрелись куда бодрее: у них в национальном кооперативном движении дела шли лучше, чем у соседей, они смогли создать несколько процветающих ныне предприятий, результатом чего стал весьма интенсивный партийный рост. Кроме того, BR сумела осуществить «глубокий энтризм» в национальную Итальянскую Социалистическую Партию, и даже провести своих депутатов на ряде местных выборов. В целом, положение в BR сильно напоминало положение РСЛ в Британии, с той разницей, что итальянские троцкисты были численно несколько меньше, несмотря ан тенденцию к росту, и национальные особенности кооперативной организации требовали от них специфических навыков. Например, в кулуарах Ливио честно признавался, что ему дико непривычно расхаживать без пистолета в подмышечной кобуре.    (Ливио Майтан (итал. Livio Maitan; 1 апреля 1923, Венеция — 16 сентября 2004, Рим) — итальянский политик, троцкист, лидер Ассоциации «Bandiera Rossa» (Associazione «Bandiera Rossa»), входящей в Воссоединенный Четвёртый интернационал.)    «Посадисты» рассказали про первый год становления народной демократии на Кубе, про то, как Гватемала берет курс на социалистическое строительство, про свой опыт войны в Никарагуа. Их доклад был чертовски интересным, но большинство делегатов съезда, кажется, очень слабо представляли себе, где происходят большая часть описанных событий, и это выливалось в зевания, выходы в туалет, и прочие проявления рассеянности в зале. Впрочем, когда Хуан довел свое повествование до конца, его поблагодарили громкими, и, судя по всему, совершенно честными аплодисментами.    Американцы рассказали о маккартизме, о давлении, оказываемом на них местными властями, о ряде провокаций и неудач последнего времени. Картинка, в целом, вырисовывалась не самая радужная. СРП, которая, и так, численно сильно потеряла во время войны (поскольку выступала против вступления США в неё) вдобавок подвергалась, как и «сталинистская» компартия, серьезному давлению. Многие члены СРП были арестованы, некоторые оказались в тюрьме, другие бежали в Мексику, Канаду и на Кубу. В большинстве случаев, дела были сфабрикованы ФБР, причем аляповато и бездарно, но ни один судья даже не подумал обратить внимание на бросающиеся в глаза несоответствия. Основным фронтом борьбы СРП видели поддержку антирасистских выступлений, причем, и «Нации Ислама», и движения Мартина Лютера Кинга, антивоенную борьбу, поддержку революции на Кубе, в Гватемале и, в перспективе, в Сальвадоре и Никарагуа. В целом, последние несколько лет прошли для всего левого движения США крайне болезненно, – численность партий падала, напор властей становился все агрессивнее и активнее.    В перерыве Тед встретил в буфете Сэма Гордона. Тот не выпускал из рук папку с текстом будущего доклада. Толщина папки вызывала у Теда не меньшее беспокойство, чем её содержимое.    – Уверены, что они смогут выслушать столько? – не удержался и спросил Грант, – Тут не меньше, чем на два часа… Да, я помню про нашу договоренность, но… Сэм, все здорово устали.    – А это ничего, – с загадочным видом покачал головой Гордон, – Устали, – значит взбодрятся!    После перерыва, когда Гордона вызвали на трибуну, его папка, судя по выражению лиц, напугала достаточно многих. До закрытия сегодняшней сессии оставалось еще чуть больше двух часов, и многие надеялись, что освободятся в первый, не самый ответственный день пораньше, чтобы сходить в Тауэр, галерею мадам Тюссо или просто попить пива в настоящий лондонский паб.    Однако Сэм все эти страхи проигнорировал, начал выступление. Зачитывал он его спокойным голосом, ровным тоном, который мог бы, пожалуй, некоторых усыпить при иных обстоятельствах, однако очень скоро все слушали его не отрывая глаз, как будто он читал захватывающий детектив.    Гордон описал свою поездку в СССР, встречи с партийными деятелями КПСС, в том числе именитыми и многим из присутствующих ненавистными, с вернувшимися из лагерей и тюрем выжившими троцкистами, с простыми рабочими и колхозниками. Гордон был очень внимательным, дотошным и любопытным туристом, поэтому, кроме посещения Третьяковской галереи, Кремля и иных достопримечательностей столицы, он пообщался с жителями новых районов, посидел за кружкой неплохого, на его вкус, пива с рабочими Завода им. Сталина в какой-то пивной в Замоскворечье, покатался на трамваях, автобусах и электричках вместе с простыми москвичами. После этого он плавал на круизном теплоходе по Волге до Казани, и на всех остановках, также, пренебрегал экскурсиями, предпочитая гулять по местам обитания рядовых советских граждан и общаться с ними. Один раз, как раз в Казани, Гордона задержали как шпиона, – он осуществлял свои социологические изыскания слишком близко к авиационному заводу №22(тому, на котором строились бомбардировщики Ту-16). Наконец, он облетел на дирижабле Кавказ, слетал по природным достопримечательностям Средней Азии, и завершил поездку в Ленинграде.    Несмотря на явное недоумение одной части аудитории, и нарастающее возмущение другой, Гордон четко, без каких-либо домыслов и допущений, отметил следующие признаки активного преобразования СССР: ликвидацию системы закрытого номенклатурного распределения товаров и продуктов питания; репрессии против тех членов партии и администрации, которые использовали служебное положение в личных целях; более чем активная, известная всем и каждому в СССР по результатам борьба с коррупцией и черным рынком; заметный рост общественной активности советских граждан; решение ряда важных общественных вопросов на референдумах; возникновение «бригад коммунистического труда»; система перекрестного премирования, хозрасчетные схемы в колхозном хозяйстве; активное движение ДНД, приведшее к высокому уровню низовой самоорганизации и милитаризации профсоюзных, комсомольских и, что особо поразило Гордона, пионерских местных организаций. Отметил он также детские коммуны, ставшие обыденными во всех городах, которые он посещал. Помимо высочайшего уровня социальной защиты трудящихся, в глаза ему также бросилось совершенное отсутствие дискриминации женщин, как при устройстве на работу, так и по уровню заработной платы, большое количество женщин на руководящих должностях, в том числе, в правоохранительных органах. В Казани его задержали, как раз, девушки из патруля ДНД, но он по незнанию, принял их за милиционерок. Студентов и учащихся среднетехнических учебных заведений Гордон увидел больше, чем во всей остальной Европе, вместе взятой.    Разумеется, не мог Гордон обойти стороной и недостатки. Рабочие жаловались ему на бюрократизм, имеющие еще место попытки партийных и государственных чиновников решать личные делишки «по блату», через нужных людей. Ассортимент товаров в торговле, и снабжение в целом, были весьма неплохи в больших городах (не хуже, чем в Англии, по словам Гордона), недурны в районных центрах, но в отдаленных колхозах и небольших поселках оставляли желать лучшего, хотя товары первой необходимости имелись и там. Указывая на слабую обеспеченность советских людей жильем, Гордон, как человек честный, все же отметил, что, во-первых, положение с жильем стремительно улучшается, а во-вторых, бездомные в СССР, кажется, вообще отсутствуют, как прослойка общества, во всяком случае, на его вопросы про них на него все смотрели с недоумением, даже не находя неких стандартных пропагандистских аргументов. При этом, Гордон признавал, что вся европейская часть СССР представляет собой практически сплошную стройку, и власти делают все, чтобы ликвидировать последствия войны, а также заселить в хорошие новые квартиры («вроде тех, которые тут строят мальчики и девочки Теда») новых горожан, постоянно прибывающих из сельской местности.    Когда Гордон завершил выступление, весь зал сконфуженно молчал. Большинство из собравшихся приготовило немало аргументов на будущие прения, которые строились вокруг обличения лояльности к сталинизму, оппортунизму, и пропаганде «третьего пути». Однако, подробный, крайне дотошный и критический доклад Гордона выбил почву из под ног большинства «критиканов». Поскольку опровергнуть Гордона было проблематично, следовало срочно выбрать новую линию поведения. Какую? Этот вопрос терзал зал, и у многих явственно отражался на лицах.    Тед же внутренне торжествовал. Кажется, впервые за многие годы появилась возможность провести конгресс так, что его решения принесут конструктивные плоды…             После того, как первое заседание закрылось, для Теда, как и для других участников, предсказуемо началось самое интересное: время кулуарных переговоров и интриг. Последние, правда, вышли какими-то вялыми: поскольку все были увлечены обдумыванием запланированных на завтра прений, дело ограничилось тайной просьбой Пабло предоставить ему слово уже после выступления Посадаса. Что он там задумал, можно было лишь гадать, и Тед без особых колебаний согласился, при условии, если другие члены президиума поддержат его. Отчего-то очень довольный, Пабло исчез с глаз долой, и уставший, но полный решимости Грант начал искать Гордона.    Последний нашелся быстро: его обступили в буфете со всех сторон, наперебой задавая вопросы, как участники конгресса, так и журналисты, и просто добровольцы РСЛ, случившиеся поблизости и не занятые. Грант, немного поколебавшись, решил спасти Сэма, и, объявив всем о необходимости срочного и важного совещания, вытащил его из здания. Поблизости имелась кофейня кооперативной сети «Аджит чикс», где подавали курицу-карри и другие, незатейливые, но вкусные блюда. Гранта и Гордона тут неплохо знали, поскольку оба жили в двух шагах. Когда они вошли, группа молодых рабочих освободила им столик в уголке, чтобы никто не мешал беседе. Симпатичная юная индианка приняла заказ, который был готов, кажется, уже в следующую минуту.    – Думаете, сработало? – с любопытством спросил Гордон, уминая курицу в кляре с пряным соусом, – Мне кажется, я многих сбил с панталыку, верно?    – Не сказать, чтобы это было очень уж неожиданно для меня, – покачал головой Тед, от еды, на ночь глядя, воздержавшийся, и ограничившийся бокалом индийского светлого эля, – Но, боюсь даже предполагать, к чему это приведет. Вы сами-то понимаете, что только что оттолкнули от себя половину делегатов съезда?    – Главное, что не от вас, – покачал головой Гордон, – Мне-то они на кой нужны? Теперь все, кто был категорически нетерпим к любым, даже тактическим, союзам со сталинистами, вынуждены будут направить свой праведный гнев на меня. Вы-то ничем себя в их глазах не запятнали.    – Хм, – задумчиво вздохнул Тед, – Иногда мне кажется, что вы поклонник тактики Нельсона: «Никаких маневров! Просто атакуем!».    – А чего тут маневрировать? – искренне удивился Гордон, – Мы просто должны быть объективны. И последовательны. Да, в СССР живут те же самые люди, которые нас преследовали. Вы ведь сами знаете, Тед, что в 1937-м пропало несколько людей, которых я считал не просто товарищами, а друзьями. Для меня все это, наша борьба – не пустой звук. Но если быть объективным, я повторяюсь – там признают ошибки и пытаются их устранять настолько, насколько позволяет ситуация. Я еще о многом умолчал, собственно. Вообще-то изменения там буквально витают в воздухе. Практически, отсутствует недосказанность, тот самый «заговор молчания и страха», о котором писали в 40-е. Люди свободно ругают правительство и партию, планируют действия, которые побудят чиновников менять ту или иную ситуацию. И, что наиболее важно – у них получается!    – Сэм, но ведь все может измениться. Поверьте, я, скорее, на вашей стороне. Но думали ли вы о том, что они могут просто … передумать, и устроить нам зачистку вроде той, что была во Вьетнаме в 45-м, или просто бросить нас на убой, как было в Греции в 1949? В конце концов, их нынешний курс сильно завязан на нынешнее руководство.    – Возможно все, – отрезал Гордон, – Мы – марксисты, а не гадалки по куриным потрохам. Просто если история повторится – им НИКТО уже не поверит. Никогда. Мне кажется, Тед, так не рискуют даже сумасшедшие. Да, нас они могут и обмануть, посулить будущее в новом мире, где всем найдется место, и предать на каком-то этапе. Но тогда, поверьте мне, тогда получается, что они и себя обманывают! Они там семимильными шагами наверстывают все упущенное из-за войны, разрухи и, с эти трудно поспорить, самодурства. Строят рабочую демократию, практически по ленинскому образцу. Рабочий контроль на предприятиях! Премирование по решению коллективов, а не руководства! Народный контроль, который кошмарит коррупционеров и бюрократов! Черт, да даже если кому-то придет в голову ущемить нынешних советских рабочих в чем угодно, без должных обоснований – ему же не сносить головы, Тед. Они же не только считают себя хозяевами страны, они еще и вооружены, и организованы. Кстати, я такой вежливой полиции, как в СССР, нигде в мире не видел. Милиционеры там не то, что не распускают руки – даже голос не повышают. Их, правда, и так все слушаются, но не потому, что боятся, Тед! Можешь себе представить, что лондонский рабочий, на остановке автобуса или в очереди в лавке, болтает с незнакомым полисменом, о политике или видах на рыболовный сезон? А там это – норма. Это уже нельзя просто взять и отыграть назад. Либо идти вперед, невзирая на трудности, либо упасть и признать полный крах. Я тоже со скепсисом воспринимаю советскую пропаганду, поверьте. Но то, что там происходит, лучше любой пропаганды. Всего-то дел было – собраться, внимательно посмотреть, и пообщаться с людьми.    – То есть, вы за открытый союз?    – Это по обстановке, как мне кажется. Сейчас, наверное, выгоднее будет обойтись без этого. Потом, в будущем, разумеется, взаимные обязательства должны быть закреплены договорами. С нашей стороны тоже должны быть обязательства, причем серьезные. Не вижу сложностей. Многие годы я считал, что договора со сталинистами это пустая трата времени. Возможно, раньше так и было, да вы сами все знаете… Но сейчас я увидел людей, которые твердо намерены отвечать за свои слова. Сложно сказать, что их так переменило. Возможно, они просто поняли то, что пока не осознали и многие наши: что Лев, на самом деле, был прав, причем, не метафорически, а совершенно буквально. Революция никогда не останавливается, у неё есть начало, но конца нет. Остановишься, - и ты, по сути, уже мертв, хотя дышишь, ешь и пьешь, как живой. Этапы на этом пути можно и выделить, но вообще, они не особенно важны, это не более чем абстракция. Для декларации, может, им и вправду полезно было объявить о построении «социализма» еще тогда, до войны. Но сейчас они ведут себя куда как прагматично. Говорят о «необходимости построения материальной базы социализма». Понимаете? Они, по сути, открыто декларируют свою былую неправоту. Сами перед собой, причем – не перед нами же, в самом деле, на кой им черт перед нами оправдываться! Мне кажется, что у них, там, что-то навело их на мысль, что остановка в деле революции подобна смерти. Что-то очень серьезное, что-то, что не оставляет им времени на долгое обдумывание и обычную бюрократическую волынку. Как будто они своими глазами увидали часовой механизм бомбы, который отсчитывает секунды до взрыва… И противоречие снялось само собой. За последние шесть лет они сделали в плане социальных преобразований больше, чем за все годы до того, с 1927-го начиная. Сложно сказать, что их так «взбодрило». Возможно, они опираются на качественную аналитику. А может, их война на серьезные мысли навела. Впрочем, что это я? Разумеется, дело и в том, и в другом…    В этот момент в кафе вошел Джеймс Кэннон. Оглядываясь по сторонам, он быстро обнаружил Сэма и Теда, и решительно проследовал к ним.    – А я думаю, куда вы запропастились оба? – хмыкнул он, присаживаясь рядом с Тедом, – Ничего, если составлю вам компанию?    Поскольку возражений не последовало, он снял шляпу, повесил пальто на вешалку, и устало вздохнув, присел рядом с Грантом. – Тед… Я понимаю, что ты, наверное, все еще злишься на меня из-за той истории с Хили… – Джеймс, с чего мне злиться? Вы тогда действовали так, как считали правильным. К тому же, в конечном итоге, вы сами признали свои ошибки, – не удержался от легкой подколки Тед. – Это когда бы, интересно? – насупился Кэннон. – Когда сюда приехали, разумеется, – ухмыльнулся Грант, а Гордон не удержался, и засмеялся, отвернувшись от тарелки и закрыл лицо рукой. – Черт. Вечно вы, молодые, норовите поиздеваться над стариком… Кстати, чертовски хочется есть. Тут, в этой забегаловке, вообще что-нибудь съедобное бывает?    Тед и Сэм невольно и почти синхронно усмехнулись.    – Не стесняйся, Джим, выбирай из меню что угодно, - пальчики оближешь, – махнул рукой Сэм, – Если хочешь в этой стране поесть по-человечески – не сомневайся, иди к индусам или пакистанцам. Ну, или к французам, но это если денег хватает. Англичане тебя угостят подошвой от ботинка с вустерширским соусом, а убедившись, что у тебя не очень с аппетитом – порекомендуют тебе своего врача. Извини, Тед, если тебя это задевает…    – С чего бы? – пожал плечами Грант, – Я не англичанин, а южноафриканский еврей, и привыкал к местной кухне добрых 15 лет, да так и не привык.    – Да, – задумчиво согласился Джеймс, – В гостинице нас кормят черте чем. Карамельный пудинг на завтрак, подумать только! Разве же это завтрак?! А когда я попросил гречневых блинчиков с арахисовым маслом и джемом, меня спросили, не канадец ли я, часом… С чего бы, интересно, мне быть канадцем?!    Официантка, между тем, подошла вновь.    – Товарищ Гордон, товарищ Грант… – на не очень уверенном английском обратилась она, смущенно хлопая длинными черными ресницами, – Желает ли ваш товарищ чего-нибудь на ужин?    Кэннон так опешил, что даже не нашелся что сказать. Он просто смотрел на девушку, как на приведение, поэтому Сэм поспешил ему на помощь.    – Спасибо, Приша. Это – товарищ Кэннон, он коммунист из Америки. Будь добра, принеси ему карри из свинины, по-мадрасски, салат из свежей зелени и пинту IPA, по возможности, не ледяного. А то он старенький, ещё простудится, да крякнет… И мне, зеленого чаю с мятой, если не трудно.    – Хорошо, товарищи! Рады вас приветствовать на родине Интернационала! – улыбнулась девушка Кэннону, и быстро исчезла. К Кэннону только спустя минуту вернулась способность говорить.    – Вы совсем тут с ума посходили, троцкисты ху…вы?! - выдохнул, наконец, он, оглядывая Гранта и Гордона ошарашенным взглядом, – Какой-то форменный коммунизм развели! Прямо посреди хреновой Англии! Ваше тутошнее ФБР, или кто уж тут у вас за них, что, совсем мышей не ловит?!    – Успокойся, Джим, – мирно похлопал его по плечу Гордон, – Тут, просто, очень старомодная страна. Пока тебя не за что вешать, тебя только высмеивают в газетах, правда, очень обидно…    За ужином от мирной болтовни расслабляющихся после трудного дня людей перешли, постепенно, и к более сложным темам. Кэннон спокойно воспринял доклад Гордона. Примерно так он себе все и представлял, исходя из того, что слышал от множества людей. Кроме того, естественно, что он внимательно следил за недавним визитом Хрущёва в США, а также за реакцией на этот визит со стороны самых разнообразных персонажей.    – Мне кажется, этот пузан отнюдь не так прост, как пытается себя поставить, – признался Джеймс, – У него внешность простака, речь простака, манеры простака. Но ведь он, на минуточку, Первый Секретарь КПСС. Причем, коммуняка старой сталинской закваски. Среди таких простаков не может быть в принципе, их естественный отбор повывел. Зато полно парней с каменными задницами и железными яйцами. Многие у нас клюют на эту наживку, но, мне кажется, что «простаки» в этой ситуации, как раз, все эти надутые гарвардские и йельские индюки, для которых человек без клубного перстня – существо низшего порядка. Что до меня, то, друзья, признаюсь честно… Ситуация у нас сейчас – полный швах, и это еще мягко сказано. Если бы сейчас ко мне пришел лично Сатана, и пообещал пару подконтрольных профсоюзов и иммунитет от чертового содомита-Гувера, у меня был бы только один вопрос: «Где расписаться?!». Что уж говорить про этого ушастого парня в соломенной шляпе, который строит из себя слесаря? Лично мне очевидно, что он-то точно не Сатана, не даже не Дядя Джо, да и вообще, персонаж из совершенно другой оперы…    – Кстати, про Сатану… – мягко перебил его Грант, – А вот сегодня речь зашла про этих пламенных борцов из «Нации Ислама». В какой форме вы их поддерживаете, и стоит ли оно того? Все что я знаю про этих парней, говорит мне, что там все очень паршиво…    – Слово не то, – с готовностью согласился Кэннон, – Если не читали, что они пишут – гляньте на досуге. Мистика, религиозные бредни, расизм. Коктейль из сортов дерьма высшей пробы. Но тут ведь какое дело… Мы, всегда, с момента основания, стояли против сегрегации и апартеида. Это принцип. И что же, теперь, нам говорить: «Нет, эти черные парни какие-то неправильные, приведите-ка других, одетых почище»? А что еще, интересно знать, могло возникнуть в гетто, где нет ни образования, ни толковой работы, зато есть гангстеры, кокаин и травка? Черных парней на Юге каждый день стреляют, вешают и сжигают живьем, без суда и следствия. Я знаю, о чем говорю, уж поверьте мне. До прессы и десятой части не доходит, так и остается с концами в луизианских болотах. Полиция хватает их без разбору, а в «Анголе» развели такой режим, что выживает, дай-то бог, один из десяти заключенных1. Как в хреновом Дахау. А каждое действие рождает противодействие. Да, многие из них нас ненавидят, всех без разбору, это факт. Как факт и то, что у них есть, господь свидетель, для этого очень веские причины. Как мы можем это осуждать? Мы коммунисты, или сквозняком надуло?    (Про это «выдающееся» заведение можно почитать вот тут: http://www.zakonia.ru/analytics/73/52580)    – Осуждать открыто и не обязательно, – заметил Сэм, – Иногда, достаточно не поощрять. Эти парни, как ты сам справедливо заметил, народ необразованный, религиозный и, при этом, очень резкий. Неужели ты не понимаешь, во что это выльется?    – Не совсем я врубаюсь, о чем вы, товарищи… – Джеймс явственно «закусил узду» и насупился, – Черные борются за свои права, за территорию, на которой живут. И они имеют на неё право, черт возьми, по любым раскладам…    – Не валяй дурака, Джеймс, – отрезал Тед, – Все ты понимаешь, даже побольше нашего. Они устроят бойню, рано или поздно. Причем, будут убивать невинных, тех, кто под руку попадется. Как эти католические фанатики из Ольстера, или из ФНО в Алжире. Нельзя ликвидировать последствия несправедливости другой несправедливостью. Когда террор идет только во вред, причем, для самих черных в первую очередь, не грех его и осудить. Ленин, вот, к примеру, осуждал индивидуальный террор эсеров. Надо думать, он делал это не от жалости к царским чиновникам и полицейским!    – Ага, осуждал, – проворчал Кэннон, – и злорадствовал потом, когда тем доводилось укокошить какую-нибудь особо выдающуюся мразь.    – Так и вы злорадствуйте на здоровье! – воскликнул Гордон, – Если от этих головорезов, действительно, пострадает «мразь», надо открывать рабочим глаза, что белым, что черным, на то, почему мразь получила свое. «Мрази – мразотный конец!» Но ведь не только «мразь» пострадает. Возможно, она, как раз – в последнюю очередь. «Мразь» у нас хорошо охраняют. Она сидит, и считает свои денежки за высоким забором. Именно про это говорит Тед, а не про то, что мразь надо оберегать от заслуженной расплаты.    – Вот именно! – Тед был рад, что получил поддержку, – Понимание чьих-то мотивов еще не означает автоматической солидарности. Нужна внятная позиция. Мы против сегрегации, против расизма. Но мы не подразделяем расизмы по сортам: «белый плохой», а «черный – хороший». «Оба хуже!» – как говорил, сами знаете, кто. Кстати, а что вы там думаете про Мартина Кинга и его движение?    – Размазня, «квакерская пушка» это, а не «движение», – отмахнулся Кэннон, – Хотя, конечно, сам Кинг-то мужик мощный. Великолепный оратор, свято верит в свою правоту и упертый, как баран. Для черных – огромный авторитет, обратная сторона их религиозности и низкого уровня образования. И мы им тоже поддержку, естественно, выражаем. Кое-кто из наших, с восточного побережья, участвует в их акциях и мероприятиях. Но … сами знаете: пацифизм, непротивление, христианское смирение, лютики-цветочки, спиричуэлс и розовые сопли… Мусульмане выглядят, в любом случае, куда бодрее, и уж если они своего не добьются…    (Quaker gun - "квакерская пушка" Бутафорское орудие, макет орудия. Выражение возникло в связи с пацифизмом квакеров, религиозной протестантской секты, распространенной в США)    (Спи́ричуэлс, спиричуэл (англ. Spirituals, Spiritual music) — духовные песни афроамериканцев. Как жанр спиричуэлс оформился в последней трети XIX века в США в качестве модифицированных невольнических песен афроамериканцев американского Юга (в те годы употреблялся термин «джубилиз»).    – А вот я бы не поручился, – улыбнулся Сэм, – Ставлю двадцатку против твоей старой шляпы, что как раз эти «соплежуи» смогут добиться отмены законов Джима Кроу. Еще на нашей с тобой памяти.    – Двадцатку чего, фунтов? Поверь, моя шляпа тебе будет не к лицу. Как они чего-то добьются? Полиция поломает дубинки об их головы и устанет их бить? У Ку-клукс-клана кончатся патроны, бензин, веревки и мыло? Тюрьмы так набьют черными баптистами, что дешевле станет их послушаться, чем строить новые? Не смешите меня, ребята. Я слишком старый для такого дерьма.    – Не раскатывай губу, Джим, долларов, конечно. Но ты сам увидишь, так и будет.       Вопреки популярному, впоследствии, расхожему мнению, неоднородность взглядов и связанные с этим склоки вовсе не являлись некой «родовой чертой» троцкизма. В кризисные и переходные периоды они были свойственны всем массовым партиям, в том числе и буржуазным. Когда троцкистов обвиняли в некой повышенной конфликтности и склонности к расколам, обычно забывали о том, какие этапы прошла мировая социал-демократия на пути своего становления. С одной стороны, всегда имелись тенденции к уклонам, – что вправо, что влево. Особенно ярко это проявилось во времена Первой Мировой войны, когда практически закончил свое существование 2-й Интернационал, расколовшись на интернационалистов (которые провели в Циммервальде свою конференцию, с журналом «Vorbote» и Анжеликой Балабановой, заложив основы будущего Коминтерна) и «оборонцев» (которые «временно» вообще отказались от классовой борьбы в пользу «классового примирения» и «защиты отечества»). С другой стороны, аналогичные процессы существовали и в РСДРП(б), часть членов которого вполне открыто тяготела к меньшевикам или левым эсерам, вплоть до момента полного политического размежевания с последними, и даже некоторое время позже. Это, в свою очередь, заложило основы для будущей «партийной дискуссии», для многих коммунистов окончившейся в лагерях, а то и на Бутовском полигоне.    В послевоенный период, когда мир стремительно делился на два враждебных полюса, обстановка для любых политических течении, не желающих или не имеющих возможности прямо примкнуть к одной из сторон «Холодной войны» была еще более сложной, чем перед Первой Мировой, когда пролетариат, по крайней мере, находился в пике классового самосознания, и политическая роль его (а значит, и всех политических групп, стоящих на пролетарских позициях) только росла. Могучий послевоенный подъем экономики в развитых странах, объективно, усиливал позиции национальной буржуазии. Промышленность и торговля, после кризисного 1947-го, демонстрировали практически, непрерывную положительную динамику. Связанно это было, в первую очередь, с базисными явлениями: необходимостью модернизации оборудования и организационных структур экономики, большими вложениями американского капитала, накопившего колоссальные свободные средства, как в виде денег, так и в виде производственных мощностей, созданных во время войны.    Однако, не меньшую роль играли и явления надстроечные: стремительный рост военно-политического могущества СССР заставлял национальную буржуазию большинства стран мира озаботиться вопросом пресечения вспышек классовой борьбы со стороны своих рабочих. Там, где пролетариат был организационно или численно ослаблен и разобщен, например, в Испании, Португалии, Греции, отчасти, в Италии и в странах Латинской Америки, достаточно было установления жесткого военно-полицейского режима, граничащего с фашистским, или просто беззастенчиво фашистского. В богатых и больших странах пролетарские массы были организованы в профсоюзные и политические структуры и имели достаточно сильное политическое представительство, чтобы на их подавление можно было, в случае чего, легко бросить призывную армию (набираемую, напомним, из тех же самых масс). С другой стороны – уровень прибавочной стоимости и разного характера ренты, получаемой буржуазией, был достаточно велик, чтобы чем-то поступиться в интересах выживания. В таких случаях политика была построена на фактическом «подкупе» пролетариата, путем создания достаточно благоприятного климата на рынке труда, предоставления определенных, весьма усеченных по меркам социалистических стран, но для капитализма беспрецедентных, социальных гарантий, установления благоприятного для экономической борьбы трудового законодательства.    Сила буржуазных режимов, с одной стороны, и достаточная степень удовлетворенности рабочих, с другой, эффективно выбивали почву из под ног радикальных партий. Рабочий видел, что путем продвижения по карьерной лестнице и лояльности, в самом крайнем случае – путем забастовки, он мог получить больше выгод, причем, наверняка, чем если бы пошел на поводу неких радикалов, призывающих к социальной революции. Даже соглашаясь на словах с коммунистической агитацией – это было отнюдь не редкость, и даже имело характер своеобразной моды – рабочий становился в такие периоды инертен и, реально, неспособным рисковать здоровьем и перспективами ради идеалов, которые, к тому же, зачастую не понимал.    Коммунисты в таких условиях были вынуждены пытаться самыми разными способами заработать доверие своей целевой группы: работали в профсоюзах освобожденными работниками, осуществляли агитацию наиболее радикальной, молодой части рабочих и студентов, не имеющих пока ничего такого, чего не жалко было бы потерять. Нередко европейские и американские коммунисты вообще разочаровывались в перспективах социальной революции в развитых странах, и обращали взор на Третий Мир. Там, в жарких бедных странах, у буржуазии не было средств на массовый подкуп трудящихся, и борьба там выглядела, во всяком случае, «настоящей» – яростной, безжалостной и кровопролитной.    (Дух тогдашнего «Третьего Мира» хорошо передает цитата: «Все цены определяются рынком, кроме цены рабочей силы, которую устанавливают пулеметами». Слова эти принадлежат одному из лидеров христианско-демократической партии Чили (которая противостояла правительству Альенде) Радомиро Томичу).    Сражение там шло в открытую, без сложных политических фокусов, не за страх, а за выживание, с обеих сторон классового фронта. Именно из-за этого, а вовсе не из-за какой-то особой «дикости» бедных и повышенной «кровожадности» богатых, социальные конфликты выливались в этих странах в затяжные гражданские войны. Конфликты эти были мало похожи на войны, привычные европейцу второй половины 20-го века (хотя были абсолютно понятны жителю СССР, особенно тому, кто не понаслышке знал о реалиях гитлеровской оккупации). Линия фронта в них проходила, зачастую, по границам городских трущоб и оградам плантаций. Повстанцы часто формировали многочисленные партизанские армии, удерживающие большие районы этих стран десятилетиями. Правительства нередко прибегали к чрезвычайным мерам: «эскадронам смерти», действующим без всякой оглядки на законность, карательным акциям против поддерживающего повстанцев мирного населения, помощи незаконных формирований, создаваемых в частном порядке отдельными олигархами и, даже, наркобаронами. И все это сопровождалось исключительной жестокостью с обеих сторон фронта.    Причем, зачастую, ведущей силой классовой борьбы были не промышленные рабочие (коих в «развивающихся странах» могло и вовсе не иметься, или иметься в мизерном количестве), а рабочие сельскохозяйственные, батраки и беднейшее крестьянство. Необходимость ориентировать политику на такой контингент, нередко, уводила взгляды левых радикалов в «странную», казалось бы, для левых радикалов, сторону. Например, к необходимости признания интересов мелкой буржуазии (к ней относились крестьяне и ею мечтало стать большая часть батраков), порой, даже в ущерб городскому населению всех классов и прослоек общества. Кстати, подобное «преломление сознания» нередко формировало специфическое негативное отношение к «сталинской» коллективизации в СССР, несмотря даже на то, что сам Троцкий считал её явлением прогрессивным, хотя и неидеальным по исполнению и срокам.    С другой стороны, «третьемиризм» вырабатывал у них своеобразное высокомерие и снисходительность в отношении тех товарищей, кто по-прежнему пытался вести классическую политику коммунистов, в среде собственных промышленных рабочих. Хотя, если посмотреть непредвзято, весьма сложно сказать, что труднее и полезнее для общего дела – носиться с автоматом по джунглям и плантациям далеко от дома, или сколотить крепкую, влиятельную и растущую группу сознательных рабочих в своей стране. Последнее было делом крайне неблагодарным, и протекало, неизменно, под градом насмешек как со стороны правых, так и «розовых» либералов, давлением полиции и спецслужб, и потоком антикоммунистической агитации из телевизора и радио, без малейшей романтики, и перспектив славы или героизма.    В отличие от героических Че Гевары, братьев Кастро, сандинистов и других, эти люди оставались практически неизвестными широкой публике,    получая взамен, зачастую, лишь признание единиц сотоварищей, поломанную жизнь, несостоявшуюся профессиональную карьеру и бедность. К тому же, несмотря на отдельные успехи, даже в случае полной победы коммунистов в маленьких бедных странах аграрно-сырьевой периферии, мировой расклад в экономике и политике, практически, не менялся.    Когда люди долго и тщетно ведут тяжелую и неблагодарную деятельность, невольно у них закрадывается мысль, что в их бедах кто-то виноват. Винить буржуазию, а также подконтрольные ей полицию и спецслужбы глупо и наивно: она и не обязана содействовать тем, кто провозглашает свержение её власти. Естественно, что рано или поздно, подобная ситуация приводит к поискам виноватых во всех бедах внутри движении – чаще всего, увы, вполне успешных.    Именно эти причины, в первую очередь, и лежат в основе многочисленных расколов троцкистских движений и партий. Иногда играют роль и персоналии, личные качества и побуждения отдельных, наиболее одиозных деятелей. Но, по большому счету, все это было глубоко вторично. Революционное движение, вообще, редко притягивает к себе людей бесконфликтных, сговорчивых и настроенных конформистским образом. Напротив, все они формируются, в первую очередь, личностями весьма неспокойными, не лезущими за словом в карман, эмоциональными и горячими. Аналогично обстоит дело и с вполне успешными массовыми партиями, в странах, где социализм побеждал: при наличии исторических предпосылок и четко обрисованной, достижимой и реальной, общей цели личные качества играли несущественную роль. Человек по природе робкий нередко закалялся в борьбе, и, почувствовав вкус победы, отбрасывал свою робость, умеренный превращался в радикала, а тихий интеллигент – с успехом командовал боевыми соединениями, болезненно поколачивая «патентованных» золотопогонников. Но, увы, многие революционеры не дожили до своих революций…    Тед хорошо осознавал все это. И глядя на делегатов конгресса из разных стран, он вспоминал собственные разочарования, собственные обидные поражения, предательства, которые ему пришлось пережить и подлость со стороны тех, кому он доверял. Если бы Тед не был убежденным коммунистом, считающим, что иной мир действительно возможен, он бы, пожалуй, выбрал иную стезю в жизни, благо талантом и умом обделен не был ни в коем случае. И сейчас, на второй день заседаний, он с полным пониманием причин и мотивов слушал доклад Мишеля Пабло, призывающего всех троцкистов мира обратить взор на «истинный» фронт классовой борьбы, который начал разворачиваться в бывших колониях и зависимых странах – в Латинской Америке, Африке, и Юго-Восточной Азии. Пабло был выдающимся оратором, речь его была красочной, яркой, многие слушали его, затаив дыхание, а коммунисты из латиноамериканских стран, с Цейлона и из Африки постоянно прерывали выступление шквалом аплодисментов. В конце выступления Мишель не удержался, и подбросил шпильку в адрес всех «экономистов» из богатых стран. Они, занимаются, по его мнению, ничем иным, как смягчением естественной классовой ненависти трудящихся масс, переводя её в заведомо тщетные попытки построить «параллельную экономику» посреди мировой капиталистической системы, и вести «псевдоборьбу» в парламентской политике, на поле и по правилам противника.    В этих высказываниях было немало правды, если не учитывать того факта, что «экономический фронт» был отнюдь не единственным. Наличие сильного, технически и организационно опирающегося на «базу» в виде Советского государства Коминтерна, как бы, осталось за пределами обзора Пабло. Он выставлял дело так, будто троцкисты были, как и раньше, один на один с капиталистами, презираемые и преследуемые «товарищами» по собственному политическому лагерю. Эмоциональные посадисты, испанцы из подпольной ПОУМ и итальянцы вовсе не обратили внимания на этот аспект вопроса, но американцы, англичане и французы моментально это подметили. Особенно остро отреагировал опытный Кэннон, тут же кратко намекнув на то, что, во-первых, не помешало бы сначала выработать единую позицию Интернационала по Коминтерну, а, во-вторых, не стоит забывать, что «Третий Мир» так называется неспроста. И, разумеется, там можно очень весело провести время, стреляя из засад по правительственным войскам и, в перерывах, развлекаясь с очаровательными мулатками. Однако, даже в случае победы, ты получишь то же самое, с чего и начинал. А именно: нищую банановую плантацию с безграмотным населением, разве что, изрядно поднаторевшим в организации засад и минных полей. Только плантация будет разгромлена в войне, неубранные вовремя бананы перезреют, а бегущие с неё буржуи утащат все ценное до нитки. А что не утащат – то, без сомнения, испортят.    – Победа будет коваться в промышленно-развитых странах, – четко обозначил свое видение Джеймс, – Будущее поставлено на кон игры, которая ведется в СССР, США и странах Западной Европы. Все остальное – может быть, и важно само по себе, в частности, но не определяет общую картину мирового порядка. Наш долг помочь всем, чем мы можем, нашим товарищам, ведущим освободительные войны у себя на родине. Кто-то, действительно, должен будет поехать туда, сражаться добровольцем или восстанавливать хозяйство после войны. И многие поедут! Но главный фронт для нас – внутренний. Если мы не пошатнем господство буржуазии в наших странах, дело кончится тем, что буржуи додавят русских, и у разбитого корыта останутся все! И мы, и русские, и кубинцы, и китайцы, и наши рабочие! Откуда это неверие в классовое сознание американского и европейского пролетариата?! Из-за чертовых десяти послевоенных лет?!    – Из-за тридцати последних лет болтовни и безделья, – полез в бутылку Пабло, – Из-за многих лет демагогии, расслабленности и лакейских пресмыкательств перед рабочей аристократией ваших стран!    В зале послышались возмущенные выкрики. Причем, возмущались, предсказуемо, все. Кто-то даже швырнул в Кэннона скомканной бумажкой, правда, она не долетела и попала в затылок одного из греческих делегатов в первом ряду. Кое-кто побежал в буфет, поинтересоваться, нет ли там помидоров, желательно, конечно, тухлых. Или, хотя бы, сырых яиц. Тед, понимая, чем пахнет дело, взялся за микрофон. Пабло хотел, было, возразить, но Теда поддержали Кэннон и Ламбер, а Посадас, с энтомологическим любопытством взирающий на всю эту дискуссию, благодушно воздержался.    – Товарищи! – начал Тед, – В данном вопросе нельзя принимать решение спонтанно, базируясь, быть может, на заведомо обманчивых предпосылках. Мне кажется, в этом зале нет ни одного человека, который был бы равнодушен к борьбе коммунистов в развивающихся странах. И, как мне кажется, никто из нас не скажет слова против необходимости их поддержки. Поэтому я предлагаю, для начала, обсудить ситуацию со всеми основными «горячими точками» мирового коммунистического движения, и принять единую позицию по ним. И уже от этого начинать строить тактические схемы нашего взаимодействия.    – Голосование только завтра, – напомнил Ламбер, – Стоит ли ломать регламент?    – Можно совместить одно с другим. Доклады и голосования. А постановление мы напишем и примем, ну, или не примем, как раз завтра, – предложил Тед.    В итоге, большинством голосов было решено выбрать вариант Теда. Во многом, этому способствовало эмоциональное выступление члена американской делегации Джозефа Хансена, который активно выступал за воссоединение, и, в разгорающемся конфликте увидел предпосылки краха своих надежд.    (Джозеф Лерой Хансен (англ. Joseph Leroy Hansen; 16 июня 1910 — 18 января 1979) — американский троцкист, один из лидеров Социалистической рабочей партии, в прошлом был близким другом и телохранителем Л.Д. Троцкого)    Весь оставшийся день ушел на эту работу. Конгресс заслушивал доклады по ключевым событиям в мире, и вырабатывал по каждому четкую и краткую характеристику, которую принимали голосованием. Тед именно на то и рассчитывал, что результаты голосования, зримые и однозначные, позволят избежать ругани и бесцельных переливаний из пустого в порожнее. Отчасти расчет оправдался: на ругань уходило примерно вдвое меньше времени, чем обычно.    Так, решено было оказать полную поддержку народному правительству Кубы, и организовать кубинцам интернациональную помощь в деле мирного строительства и укрепления обороны от контрреволюционеров: направить туда добровольцев-специалистов, организовать сбор пожертвований через партийные, профсоюзные и кооперативные структуры, отправить на Кубу корреспондентов партийных изданий, дабы насколько возможно широко осветить ход социальных преобразований. Аналогичное решение было принято по Гватемале. Была выражена полная поддержка Республике Курдистан, и законному правительству Греции. Внесено и одобрено предложение о всемерной поддержке освободительной войны в Никарагуа против режима Сомосы.    Довольно острые споры вызвали три темы: борьба тамильского национального меньшинства против дискриминации со стороны сингальского большинства, поддержанного буржуазными кругами британцев и индийцев, отношение к Ирландской Республиканской Армии и её деятельности в Ольстере, а также отношение к борьбе народа Алжира за независимость и к ФНО.    Первая тема была болезненной, собственно, главным образом для Партии общественного равенства (ЛССП, Lanka Sama Samaja Party) Цейлона, приславшей своих делегатов на конгресс. Коммунисты из LSSP, разумеется, не могли не сочувствовать угнетаемым тамилам, которых немало было и в партии. С другой стороны, внутри самой партии крайне неоднозначно оценивали формы, в которые, постепенно, оборачивалась их борьба за гражданское равенство. Тамильские авторитетные лидеры из числа политиков и духовенства прибегали к пропаганде национализма в крайних формах, обращались к худшим образчикам религиозного мракобесия и широко использовали «язык ненависти», прививая все это юношам, подросткам и даже детям.    В итоге, постановление предписывало LSSP вести активную работу, раскрывающую глаза простых цейлонцев на классовую природу конфликтов, разоблачение националистов и религиозных фанатиков, а также, предостерегала LSSP от вхождения в любые властные коалиции до того, как дискриминация тамилов не будет осуждена на государственном уровне и запрещена законодательно. Несмотря на то, вхождение к коалиции сулило многие тактические выгоды, цейлонские товарищи, в целом согласились, что ни при каких обстоятельствах нельзя брать на себя даже малую часть ответственности за развязываемый межнациональный конфликт, вполне способный вылиться в бессмысленную резню.    Вопрос ИРА был болезненным уже для Теда и его товарищей. ИРА, изначально подчинённая «Шинн Фейн», проводила военные акции в Северной Ирландии на протяжении всего своего существования. Первый период её активности приходится на 1920-е годы, второй – на 1930-е, когда была проведена серия взрывов на британских объектах. В то время акции носили, преимущественно, «военный» характер, и атакам подвергались, главным образом, военные и полицейские силы метрополии. Большая часть левых Британии поддерживало борьбу за независимость.    Повторная активизация деятельности ИРА началась в 1954 году, в связи с существенным ослаблением военного контроля со стороны британцев. Изначально, члены организации предпринимали отдельные нападения на британские военные объекты, наиболее известной акцией этого периода стало нападение на казармы в Арбофилде в Англии. За соучастия в этих нападениях в 1955 году были арестованы и лишены мандатов два депутата от партии «Шинн Фейн». Это послужило поводом к массовым антианглийским акциям протеста в Ирландии и Ольстере, и увеличению числа атак ИРА. Только в 1956 году ИРА провела около 600 терактов и нападений в Ольстере. Количество пострадавших исчислялось сотнями, причем, на этом этапе большую их часть составляли гражданские лица. Католики атаковали не только военные и полицейские объекты, целями обстрелов, подрывов и поджогов все чаще становились различные общественные здания, церкви и школы ирландских протестантов. В 1957 году в Ольстере прошла масштабная спецоперация полиции, армии и спецслужб. В ходе нее были арестованы сотни человек, в том числе, деятели местных католических общин, резиденты ИРА, проповедники и профсоюзные активисты. Такая тотальная «зачистка поляны» привела к существенному спаду уровня насилия, на некоторое время католики лишились организационных центров. С другой стороны, протестантский «Орден Оранжистов» созвал вооруженные отряды местной самообороны, которые предполагалось задействовать против католиков в будущих конфликтах. Очередная вспышка насилия виделась совершенно неизбежной в ближайшем будущем.    Большая часть ирландских католиков придерживалась левых взглядов, но «левачество» это было крайне своеобразным, замешанном на национализме и религиозной нетерпимости, подчас, в крайних формах. Большая часть лидеров движения настаивали на сравнительно небольших уступках со стороны Лондона: запрета на религиозную дискриминацию, введении самоуправления по образцу шотландского или валлийского. Другие же прямо пропагандировали войну до полной победы, присоединения Ольстера к Ирландии и изгнания всех британцев и протестантов. Несмотря на то, что пресса и чиновники акцентировали внимание, главным образом, на громких террористических актах, основной «фронт» конфликта пролегал куда глубже – он лежал на улицах, в пабах, во дворах, за школами, и на пустырях. И главным оружием были не бомбы, а кулаки, ножи, камни и обрезки труб. Вражда набирала обороты и ежедневно пожинала все новые и новые жертвы, которые выставлялись британскими властями как жертвы криминальных разборок.    Ситуацию усугубляло то, что независимая Ирландия была, по существу, весьма мрачным и архаическим государственным образованием. В законодательстве был большой процент законов сугубо религиозных по природе, там практически отсутствовала свобода совести и светское среднее образование, уголовно каралось нарушение церковных обрядов, аборты, межрелигиозные браки и переход в иную веру. Роль женщины в обществе была сведена до роли домохозяйки, матери и набожной католички. Женщины не имели права ни устроиться на работу, ни распорядиться собственным имуществом, без ведома мужа. Естественно, что протестанты Ольстера, глядя на столь «блестящий» пример ирландской национальной государственности, не рвались воссоединиться с братьями по крови. В среде протестантов преобладали правые взгляды, причем, и среди них национализм, религиозное мракобесие и нетерпимость приводили к преобладанию крайних правых деятелей, которых, вероятно, без особой натяжки можно было бы назвать фашистами. Британские власти сознательно поддерживали именно такие группировки, снисходительно глядя на любые их выходки.    Ясное дело, что РСЛ не могла осудить католиков за их борьбу против реально существующей дискриминации. Равно, как не могла она одобрять террор против мирных протестантов Ольстера, на которых приходилось примерно половина всех погибших и пострадавших в конфликте. Двусмысленность ситуации усугублялось тем, что католики, объективно, представляли более бедные и в большей мере пролетарские по составу слои населения Ольстера, и дискриминация по трудоустройству, в муниципальной жилищной политике и образовании для них была особенно болезненна.    Доклад по Северной Ирландии зачитал активист РСЛ из Белфаста Патрик О`Донелл. В заключение, уже своими словами, он вкратце изложил собственный взгляд.    – По уму, товарищи, надо, конечно, канализировать национальную нетерпимость в классовую. И кое-что мы уже на этом направлении сделали, в первую очередь, путем создания жилищных кооперативов, завязав на партию и разагитировав несколько сот человек, преимущественно, католиков. Но теперь из-за этого попы-радикалы и националисты нас тоже величают исключительно «британскими прихвостнями». Идеальной была бы ситуация, если бы эту чертову границу открыли, не отдавая Ольстер Ирландии (Именно это и произошло после вступления Объединенного Королевства в Евросоюз, что и послужило началом постепенной нормализации обстановки в Ольстере). Но это, конечно, фантастика, к сожалению… Поэтому мы взываем о помощи, товарищи. Одни мы с этим не справимся. Особенно ценной была бы поддержка из среды американской ирландской общины. Радикалы получают от американцев много средств и оружия. Причем, это ни хрена не дубины для бейсбола, если вы понимаете, о чем я. Было бы очень хорошо, если бы товарищи из СРП смогли с этим что-то сделать.    – Например? – спросил Доббс.    – Например – попытаться воздействовать на общину, объяснить, что, вооружая правых радикалов, они несут своим собратьям по вере и крови только новые страдания такой медвежьей услугой!    – Я уверен, они и сами отлично это знают, – пожал плечами Хансен, – Им, зачастую, того и надо. Что может быть приятнее, чем быть пламенным патриотом, находясь далеко за океаном от фронта борьбы? Кстати, а какую позицию занимают ирландские сталинисты?    – Компартия Ирландии считает Ольстер районом Ирландии, – развел руками Патрик, – Мало того, многие из их молодежки, «Движения им. Коннолли», принимали в конфликте непосредственное участие. Вроде как, в частном порядке, но Майкл О`Риордан такие вещи, насколько нам известно, только поощряет. На религию ему, может, и наплевать, но республиканец он совершенно непрошибаемый.    (Майкл О’Риордан председатель Рабочей лиги Ирландии в 1948-51, генеральный секретарь Коммунистической Партии Ирландиив 1951—1970, генеральный секретарь КП Ирландии в 1970-84, национальный председатель с мая 1984. Писатель, общественный деятель, ветеран Гражданской войны в Испании в составе интербригады «Колонна Коннолли»)    В конечном счете, было решено принять достаточно нейтральное заявление. Многие в зале были им не вполне довольны. Однако, перевес оказался на стороне тех, кто считал, что конфликт слишком сложен для простого определения. Ольстерской ячейке РСЛ было рекомендовано воздержаться от прямой поддержки сторон конфликта, максимально сосредоточившись на агитации пролетарского элемента обоих враждебных лагерей. Для усиления Ольстерской ячейки было решено откомандировать в Белфаст представителей РСЛ Британии, Шотландии и СРП США ирландского происхождения, а, кроме того, активизировать работу в Ирландии, хотя политический климат там был весьма для этого неподходящим, и коммунистов запросто кидали в тюрьмы или депортировали по самым надуманным обвинениям. А поколотить на улице могли и вовсе без всякого повода.    Дискуссия по Алжиру и ФНО имела очень похожий характер. Принципиальная разница состояла в том, что в самом Алжире французские троцкисты в настоящий момент практически не имели активистов. Все, кто там работал ранее, либо погибли от рук ОАС или исламистов, либо своевременно покинули Алжир. Поэтому формулировка вышла какой-то совсем невнятной, хотя в целом делегаты съезда сошлись на том, что само по себе освобождение Алжира от колониального гнета следует считать явлением прогрессивным и, в целом положительным. Не все французские делегаты были с ней согласны, но большинство решило именно так.    На этом фоне неожиданно легко и почти без ругани прошло постановление по возрожденному Коминтерну. Естественно, что обе тенденции уже высказали свою официальную позицию по этому поводу, благо, с момента объявления о его воссоздании прошло уже несколько лет. Однако, Теду даже показалось странным, что по такому «интересному» поводу почти не случилось перепалок. Конечная формулировка вышла вполне конструктивной: Конгресс всячески одобрял любую деятельность партий Коминтерна, направленную на установление власти народной демократии и социализма. Также, Конгресс выражал солидарность всем коммунистам партий Коминтерна, которые подвергаются политическим преследованиям и дискриминации в мире, а также готов содействовать им в деле борьбы. Вместе с тем, Конгресс выразил озабоченность в отношении того, насколько партии Коминтерна придерживаются марксистских и ленинских норм, принципов внутрипартийной демократии и плюрализма. Этот пункт был, что называется, дежурным. Впрочем, по отношению ко многим партиям озабоченность была более чем обоснованная.    Разумеется, все эти одобрительные действия сопровождались уймой оговорок, призванных, как охранные заклинания, огородить участников конгресса от прямых обвинений в сотрудничестве с Коминтерном. Особенно старались в этом отношении американцы, Пабло и Ламбер. Впрочем, и эти оговорки были сформулированы весьма аккуратно. Для посвященного, или после перевода «с троцкистского на человечий язык», они звучали бы примерно так: «Как коммунисты, мы не можем не одобрять активную деятельность партий Коминтерна и их прогрессивную роль. В целом, нам нравится то, что вы делаете. В принципе, мы согласны и на сотрудничество, если оно будет построено на принципах взаимного признания и уважения. Но не думайте, что мы хоть что-то забыли!». По большому счету, это и было то, чего Тед добивался.    Кроме того, отдельно одобрение было выражено в связи с реабилитацией РРП во Вьетнаме и поддержки Коминтерном деятельности РРП на Юге, подконтрольном сайгонскому режиму. Вьетнамцы не смогли приехать на Конгресс, сославшись на крайнюю занятость, но прислали большое письмо, которое зачитали еще в первый день.    После закрытия заседания Тед заглянул в редакцию «Вестника Конгресса», дабы проверить качество стенограмм, кратко пообщался с репортером «Daily Mail», который ловил известных делегатов конгресса возле проходной, и собрался, было, пойти домой, как неожиданно увидел Сергея, стоящего в тени живой изгороди, в скверике напротив главного входа CMC.    – Добрый вечер, – обрадовался Тед, – Какими судьбами занесло к нам, если не служебный секрет, конечно?    На этот момент партнерство кооперативов, организованных с участием РСЛ и «Horns and Hoofs», директором которой числился бизнес-консультант Сергиуш Беза, было настолько очевидным и широким, что скрывать контакты особой нужды и смысла уже не было. Но, тем не менее, Сергей редко вот так, запросто, навещал Джермистон, просто из-за нехватки свободного времени.    Мужчины пожали руки, и, не торопясь, двинулись по тротуару в направлении дома Теда.    – Да был тут рядом, во «Втором народном», – пояснил Сергей, – Один наш товарищ хочет взять ссуду под мое поручительство, вот и пришлось посодействовать.    – Вы берете ссуды у нас? – улыбнулся Тед, – В жизни бы не подумал раньше, что в этом возникнет нужда. Но, наверное, у вас есть какое-то дело, верно? Иначе могло бы подождать до выходных, Кэмдена и паба, я полагаю?    – Да, есть один вопрос, – Сергей немного замялся, – Относительно тех товарищей, которые приехали на конгресс. Хотелось бы попросить вас о небольшом одолжении, Тед…    – Наверное, вы хотели бы пообщаться приватно кое с кем? – предположил Тед.    – По правде сказать, да. Конкретно – с американцами. Но я сомневаюсь, что товарищ Хансен согласится. Товарищ Кэннон, как бы это сказать…    – Не вполне внушает доверие?    – Хм. Вроде того, если честно. Нет, я признаю, что он честный человек, но…    – Оставьте, Сергей, я все отлично понимаю. В свое время у нас с ним тоже были серьезные конфликты. То есть, вам нужен Доббс, и условия для приватного разговора с моей рекомендации, верно?    – Вроде того. Разумеется, мы могли бы все устроить и без прямого обращения к вам, но…    – Понимаю и ценю, – задумчиво кивнул головой Тед, – Кстати, раз уж мы встретились. Недавно Лаймон докладывал, что контрразведчики активизировали слежку за нашими предприятиями. Теперь они не пытаются внедрять агентов к нам, а тщательно наблюдают за передвижениями тех активистов, которые особо важны. Опрашивают людей со стороны, так или иначе причастных к нашей работе, прослушивают переговоры. Это весьма недешевые мероприятия, Сергей. Эдвард считает, что они готовят какую-то новую гадость. Нельзя ли уточнить по вашим каналам, чего нам ждать на этот раз?    – Сходу ответить сложно, – покрутил головой Сергей, – Те источники, что у нас есть, свидетельствуют: работа с социальными движениями в «Темз Хаус» поставлена очень плохо, по остаточному принципу. Сами понимаете, после этих скандалов все силы брошены на ловлю шпионов, причем, мы стараемся постоянно подкидывать им «пустышки». Кстати, консерваторы приложили руку к истории с Хили, вы в курсе?    Естественно, что Тед был в курсе. Еще в феврале в Лейбористской партии случился небольшой, но заметный для всех заинтересованных скандал. Джерри Хили, будучи депутатом-лейбористом, смог, путем весьма сложной интриги, получить должность руководителя молодежной партийной организацией «Молодые социалисты», а также стал главным редактором партийной газеты. «Молодые социалисты» была достаточно популярной организацией – в ней числилось свыше семи тысяч молодых людей по всей стране. Любой сознательный человек на месте Хили стал бы использовать ситуацию на «всю катушку»: проводить свою линию, но аккуратно, чтобы не всполошить куда менее радикальных партийцев. Хили же поступил иначе. Он не только открыто пропагандировал самые «злобные» коммунистические идеи (это, само по себе, было бы, скорее всего, простительно для члена социал-демократической партии), но и откровенно саботировал все совместные партийные мероприятия, наплевав с высокой колокольни на требования руководства, включая партийного организатора и самого Гайтскелла. Подобная позиция делала его популярным среди некоторых членов молодежки, но вызывала естественное возмущение у всех остальных. В конечном итоге, на специальном совещании лейбористы сняли Хили с поста, а затем и вовсе изгнали из партии, «Молодых социалистов» же ликвидировали совсем, посчитав, что это проще, чем пытаться очистить их ряды от саботажников и хулиганов. При этом своего мандата, он, естественно, не лишился, и превратился в довольно странного депутата: марксиста по самоназванию, который, при этом, активно выступал против лейбористов на парламентских прениях, и о котором весьма одобрительно отзывался ряд видных консерваторов…    Юмор ситуации состоял еще и в том, что организовывать новую молодежку Гайтскелл доверил Хастону, уповая на огромный опыт последнего в работе с молодежью. То есть, по сути, едва выгнав «козла из огорода», тут же запустил туда другого, только более умного…    – Насколько я знаю, пока Джерри возглавлял молодежку, на него писали много доносов: про то, что он ведет активную коммунистическую агитацию. Но это, само по себе, у нас пока не преступление, хотя многие, видимо, не в курсе… Часть этих поклепов потом возвращались к нам же – когда Макмиллан с ехидной ухмылкой приносил их Гайтскеллу. Меня не особенно это тревожило: Хили, и вправду, вел себя ужасно. Впрочем, мне кажется, он иначе и не может… А что вас смутило в этой истории?    – Смущать-то меня ничего не смущает. А вот то, что ряд депутатов от консерваторов зачастили на «Темз Хауз» и дают там консультации по борьбе с рабочим движением и социалистами – немного смущает. Больше всего, причем, туда частит эта новая депутатка, Маргарет Тэтчер. Похоже, её роль в деле Хили не стоит недооценивать.    – Как же, помню, – поморщился Тед, – Она шла от округа Финчли, этого рассадника буржуев и подбуржуйников. Хастон рассказывал о её выступлении, насчет «Закона о публичных органах», в феврале. По его словам, возникало ощущение, будто это не эта инженю выступала, а Людвиг Мизес8 на пике карьеры. А какие рекомендации она может дать? Насколько мне известно, она из числа обычных упертых лавочников, которые способны увидеть «социализм» в малейшем снижении цен на общественном транспорте.    (Людвиг фон Мизес (нем. Ludwig Heinrich Edler von Mises, 29 сентября 1881, Лемберг, Королевство Галиции и Лодомерии, Австро-Венгрия — 10 октября 1973, Нью-Йорк, США) — экономист, философ, историк, праксиолог, сторонник классического либерализма, внесший значительный вклад в развитие австрийской школы экономики. Наряду с Ф. А. фон Хайеком является одним из основателей философии либертарианства.)    – Никогда не знаешь наверняка, с какой стороны появятся проблемы, – задумчиво ответил Сергей, – По её запросу в январе Налоговое Управление осуществила проверку активов «Horns and Hoofs» и, судя по всему, прошлись они и по части наших клиентов. В конторе-то все чисто, Энди свое дело знает, но… У меня полное ощущение, что за этой леди кто-то стоит, кто-то во много раз более компетентный, чем она, хотя и она не промах. Кстати, наши с вами контракты их совершенно не заинтересовали, настолько, что я бы сказал: «демонстративно». Словом, мне кажется, в отношении этой дамы следует принимать какие-то меры. А вам надо вести себя намного осторожнее, чем сейчас. Согласитесь, что вы немного расслабились, верно?    – Не без того, – вынужден был признать Тед, – Оно и не удивительно, мы же не делаем ничего криминального.    – А вот в нашем деле так нельзя, – вздохнул Сергей, – Одному политику, не будем называть его имя, приписывают такую фразу: «был бы человек – а статья найдется». Вы и сами отлично знаете, что у вас тут, в мире капитализма, эта фраза еще более верна, чем у нас. Вспомните, хотя бы, Сакко и Ванцетти…    Тед лишь мрачно кивнул головой.    На конгрессе Тед старался себя вести так же, как и всегда, несмотря на некоторую прибавившуюся нервность. Когда обсуждение затронуло отношение к СССР и его внутренней и внешней политике, начались довольно острые споры.    Большинство участников конгресса уже несколько разуверилась в идее «третьей силы», тем более, что в странах Варшавского Договора и ВЭС не имелось каких-либо заметных со стороны разногласий (в РеИ противоречия между политикой Мао, Хрущёва и Тито давали наиболее богатую пищу для разногласий по их оценке в троцкистской среде). Правда, поводов для критики хватало: Югославию критиковали за имевшуюся, якобы, дискриминацию малых народов (на примере косовских албанцев и словенцев), правда, без особых доказательств; Китай – за оккупацию Тибета. Правда, после доклада по Тибету, зачитанному гостем конгресса, преподавателем Пекинского университета Лю Жэньцзином этот вопрос заглох сам собой: Жэньцзин подробно обрисовал картину того, что творилось на Тибете до ввода китайских войск, и желания вступаться за лам ни у кого не возникло. (Лю Жэньцзин ((кит. упр. 刘仁静, пиньинь: Liú Rénjìng), 4 марта 1902 Инчен, Хубей, Китайская империя — 5 августа 1987, Пекин, КНР) — один из основателей КПК, впоследствии троцкист.)    Достаточно активно критиковали ОАР, в первую очередь, за поддержку мусульманского духовенства, которое по-прежнему играло большую роль в арабском обществе. Однако, и тут нашлись контраргументы. С объяснением значения и, даже, поддержкой «исламского социализма», неожиданно для всех, выступил отец Мартин, зачитав настолько горячую проповедь о прямой связи коммунистической идеи и идей первоначального христианства, от которого, как считал отец Мартин, берет корни и ислам, что зал, битком набитый прожженными атеистами и материалистами, отметил его выступление горячими аплодисментами. Сам СССР ругали за многое, особенно в этом преуспели Пабло, Ламбер и еще несколько товарищей. Причем, нельзя сказать, что эта критика была не по делу: большая часть того, о чем говорили выступающие, было чистой правдой. В СССР еще существовала политическая цензура, там так и не объявили анафему сталинизму, не осуждены были руководители партии и спецслужб, при которых осуществлялись массовые репрессии. К тому же, в СССР не прекратились репрессии против отдельных категорий населения: лиц, насильственно вовлеченных в коллаборационизм во время войны и членов их семей, гомосексуалистов, некоторых категорий дореволюционной элиты общества и их родственников. Кое-кто припомнил Хрущёву его собственное участие в кампании против «врагов народа» (что тоже было правдой).    Однако, в целом, большинство сходилось на том, что и КПСС, и другие партии Коминтерна, меняются в лучшую сторону. К могучему воздействию, которое оказал доклад Гордона, добавились и другие аргументы (в том числе и от тех, от кого этого не особенно и ждали, например, от Посадаса, высоко оценивавшего советскую помощь Кубе и Гватемале). В первую очередь, это были указания на то, как умело и дипломатично начал действовать СССР на мировой арене, отбросив высокомерие и менторский тон в отношении союзников, оставаясь при этом непримиримым к мировой капиталистической системе. В конечном итоге был принят весьма осторожный проект резолюции, где все «сложные моменты» упоминались, но без обычного для троцкистских резолюций высокомерия, скорее, в порядке рекомендации (так, чтобы оставался шанс на то, что к ней, даже, могли прислушаться). Надо было знать троцкистское сообщество, чтобы понимать, какой это был огромный шаг для него.    Да, с право-левого фланга и со стороны анархистов на участников конгресса неизбежно должны были посыпаться претензии. Но в зале не было ни одного человека, который бы боялся чужих претензий. А особенно – со стороны левых либералов и анархистов.    Уже после заседаний Грант организовал, как и обещал, встречу Доббса и Сергея. Для Доббса это было неожиданностью, но, он был, скорее, обрадован: несмотря на имеющееся, конечно, недоверие, подобный контакт мог многое прояснить в непростой ситуации.    – Мы не можем использовать в США ту же тактику, что и в Европе, – начал он, едва все расселись за чаем в приемной цементного завода, выбранной для встречи, как место, хорошо защищенное от внешнего прослушивания и наблюдения, – В Америке действует весьма жесткий режим. Да, маккартизм формально прекращен как практика, и даже осужден обществом, но фактически, важны не судебные формальности или заявления политиков, а реальные установки спецслужб. Боюсь, что у нас с этим по-прежнему плохо. Фактически, ФБР знает каждый чих в нашей партии, да и у сталинистов тоже. Не подумайте, что мною движет злословие, но складывается полное ощущение, что руководстве CPUSA полно агентуры Гувера. Черт, да в ФБР узнают о их решениях, кажется, еще раньше, чем они их принимают! Поверьте, мне действительно злы на них, но, в данном случае, мной движет только обеспокоенность за общее дело.    – Мы примерно в курсе, как обстоят ваши дела, – кивнул Сергей, – Поэтому и разговор предстоит деловой. Да, вы не можете увеличивать численность и влияние за счет народных предприятий, как это делают ваши товарищи в Европе. Но есть и другой путь.    – И какой же это? – с любопытством спросил Доббс, – Если вы про профсоюзы, то дело не пойдет: они, практически, целиком подмяты AFL-CIO. Одно время у нас было влияние в «United Steelworkers», профсоюзе металлистов. Но сейчас он, фактически, разгромлен, а товарищ Браверманн10 сосредоточился на издательской деятельности…    (Гарри Браверман (англ. Harry Braverman; 9 декабря 1920, Нью-Йорк, США — 2 августа 1976, Хонесдейл, Пенсильвания, США) — американский социалист, экономист, социолог и писатель)    – Не совсем, – покачал головой Сергей, – У нас немного другая идея. Дело в том, что после революций на Кубе, в Венесуэле и в Гватемале, там множество серьезнейших трудностей.    – Наслышан, – с готовностью согласился Доббс, – Мы, как раз, вместе с Джеймсом собираемся посетить Кубу после конгресса. И чем же мы можем помочь кубинцам, венесуэльцам и гватемальцам, помимо того, что мы и так делаем?    – Мы считаем, что вы вполне в состоянии организовать своеобразный «исход коммунистов в Землю Обетованную», – улыбнулся Сергей, – Подождите, выслушайте до конца, пожалуйста! Я в курсе, что страны это бедные, и что американцам там будет нелегко. Кроме того, «гринго» там, скажем так, не особо доверяют. Но там сейчас огромный дефицит кадров. В первую очередь – образованных инженеров, квалифицированных рабочих, агрономов, шахтеров. Не лишними будут и врачи, и преподаватели, моряки и так далее: список практически бесконечен. Что это даст вам? Вы сможете вести полноценную партийную работу, как среди ваших «переселенцев», так и среди местного населения. Прямо скажем, несмотря на победу народной демократии, сознательность большей части тамошнего населения пока довольно низкая. Это надо исправлять, и, если вы будете действовать конструктивно, сможете получить влияние не только там, но и в других странах Латинской Америки, с которыми кубинцы и гватемальцы активно взаимодействуют. В США это тоже прибавит вам очков: вы станете своеобразным мостиком между молодежью с горчим сердцем и настоящей революцией. Не из книжек, и не из заумных лекций академических марксистов, а из подлинной реальности.    – Многим такое может понравиться, – признал Доббс, – Но разве ваш-то интерес не состоит в том, чтобы развивать коммунистическое движение в США? А это получается, можно сказать, какой-то «третьемиризм», как раз такой, с каким мы боремся на конгрессе…    – Мы считаем, что всему свое время, – улыбнулся Сергей, – Сейчас вы и сторонников теряете, и социальную базу. Некоторое время в США будет весьма неблагоприятный период для коммунистов. Экономика на подъеме, и это многое определяет. Но это будет продолжаться не вечно. Как вы знаете, любой рост рыночной экономики заканчивается кризисом, а он, в свою очередь, может обернуться политическим коллапсом.    – И когда, думаете, он последует? – хмыкнул Доббс, – Наши экономисты строят благоприятные прогнозы на ближайшие лет тридцать, не меньше…    – А наши аналитики считают иначе, – пожал плечами Сергей, – Скорее всего, нынешнего запаса роста хватит лет на десять, в лучшем случае. Согласитесь, есть разница? Мне кажется, что действуя преимущественно за рубежом, вы сможете сохранить потенциал для будущего в куда большей сохранности, чем дома. Это, в сущности, никакой и не «третьемиризм», а тактическое отступление. Для перегруппировки.    Доббс молчал и думал, отхлебывая время от времени чай, и каждый раз морщился – как и большинство американцев, он предпочитал кофе. Тед понимал его. С одной стороны, согласиться с аргументацией Безы было бы для американца признанием поражения собственной политической деятельности последних десятилетий. Это тяжело для кого угодно, тем более – для троцкиста перед лицом эмиссара Москвы. С другой же стороны – Сергей не говорил ничего нового. Все это было Доббсу и так отлично известно, и вопрос «А что же делать дальше?», хоть и не задавался вслух, заглушаемый бесконечными внутренними дискуссиями, но подспудно стоял перед каждой левой группой в Америке. И тут ему предлагалось вполне конкретное, не сложное и вполне заманчивое предложение того, что он реально может сделать для общего дела. Синица в руках или журавль … на страницах книг? Вопрос своеобразный, но, увы, в данном случае требующий быстрого ответа. Грант, для себя уже получивший ответ, мог лишь посочувствовать Доббсу.    – Я не могу отвечать за всю партию, – наконец, медленно произнес Доббс, – Да и то, я даже уверен, что очень многие окажутся против подобной «генеральной линии». В действительности, у нас немало людей, из числа членов партии и сочувствующих групп, кто мог бы согласится на такое предложение, и кто мог бы быть полезен. Шахтеры из Кентукки, металлисты из Баффало, рабочие-станочники из Хартфорда, Детройта, Чикаго. Инженеры, фермеры, моряки… Да много кто. В Америке сейчас полно работы, но их никто не берет к себе, потому что они были участниками коммдвижения и оказались в «черных списках». Правда, чтобы собрать их всех, придется, как следует поработать, но и это не проблема. У нас не очень много средств, чтобы перебросить на ту же Кубу столько людей, да еще и с семьями… Но, и это – ладно, сколько-то соберем. Проблема в другом – а что же наша родина, США? Как с ней быть? Неужели никакого выхода, и нам просто надо сложить руки, бросить её, оставить наших людей буржуям?    – Руки складывать никогда нельзя, – не удержался Тед, – Американцы – великая нация, они множество раз это доказали. Я уверен, что Сергей со мной согласится – вы сможете все изменить, если сохраните силы.    – Безусловно соглашусь, – кивнул Сергей.    – Да… Иногда важно уже просто сохранить силы, – задумчиво согласился Доббс, – Как это делал Хьюстон, отступая к Сан-Хасинто…    Тед и Сергей непроизвольно ухмыльнулись – настолько забавно прозвучала аналогия с грязной колониальной войнушкой в устах коммуниста.    – Отступить-то мы, пожалуй, и вправду сможем, и многих уведем с собой, – продолжил Доббс, – А что потом?    – А потом, – жестко ответил Тед, – Потом вы вернетесь. И вы будете не одни, вы приведете друзей. И у вас будет в руках оружие, и идеи, подкрепленные не только измышлениями, но и практикой. Взгляните на нынешнюю Америку нашими глазами, Фаррел, глазами европейцев. Не думаю, что вас это обидит: но ваша страна буквально лопнуть готова от самодовольства и вседозволенности. Наверное, такого общенационального чванства она не знала со времен войны с испанцами. Можете себе представить, каким потрясением будет разочарование, когда этот экономический пузырь лопнет? Сколько людей распахнет глаза, и увидят, чего стоят политики и капиталисты, что демократы, что республиканцы, какая все это лживая и бессовестная сволочь? Любая организованная сила, способная четко обозначить свою программу, будет востребована.    – А с техническими вопросами мы вам поможем, – дополнил Сергей, – Никто не собирается бросать вас одних на такую задачу.    – Что ж, товарищи, – явно все еще пребывая в собственных мыслях, резюмировал Доббс, – Вы умеете быть убедительными. Кстати, а что с Компартией США? Вы их уже совсем списали со счетов?    – Боюсь, что вы правы, и они слишком пронизаны вражеской агентурой, – признал Сергей, – Конечно, мы постараемся это исправить, но сейчас можно признать, что они фактически недееспособны. Возможно, даже имеет смысл заняться переводом наиболее проверенных, честных и способных кадров оттуда к вам. Естественно, при условии, что мы сможем конструктивно сотрудничать. В будущем Компартия сохранит значение, но сейчас реальная польза делу коммунизма важнее сохранения её на плаву.    – Собираетесь использовать их как подсадную утку для Гувера? – хмыкнул Доббс.    – Не совсем уж так, – возмущенно поморщился Сергей, – Там есть люди, которые добровольно согласились выполнять роль прикрытия. Настоящие герои, между прочим – можете представить насколько это обидная и неблагодарная роль. Но таковы уж нынешние обстоятельства.    – А в будущем вы, надо думать, отводите нам роль нынешних «демократов» и «республиканцев»?    – До будущего надо еще дожить, – отмахнулся Сергей, – Итак. Лично вы – согласны продвигать линию на «Исход»?    – Согласен, – твердо ответил Доббс, – Думаю, что смогу убедить и Джеймса, и молодежь. При условии, конечно, что мы получим содействие с вашей стороны, и со стороны кубинского и гватемальского правительства. А в скором будущем, я думаю, и никарагуанского. К тому же, мне самому надо туда съездить. Чтоб меня черти подрали, товарищи, если я начну агитировать своих людей ехать хрен знает куда.    – Вот и отлично, – с явным облегчение вздохнул Сергей, – Рад, что вы человек деловой и мы полностью друг друга поняли. И последний вопрос… Ваш этот кооператив, тот, что вы, все-таки, открыли в Литл-Рок, выпускает весьма интересные сепараторы и доильные аппараты для молокозаводов. Как директор «Horns and Hoofs», я весьма заинтересован в закупке этого оборудования, а также документации и лицензии на производство. Могу ли я рассчитывать на небольшую скидку?    – Черт бы вас побрал, – ухмыльнулся Доббс, – Я чертовски надеюсь, что весь этот разговор задуман не ради этого одного!             …Оставшийся день конгресса прошел без особых неожиданностей. Как-то само собой вышло, что предыдущие заседания «абсорбировали» в себя наиболее горячие страсти, будто промокашка чернила, и на выходе удалось добиться четкого, можно сказать, «технического», принятия резолюции. Она была достаточно проста, не несла, как это было обычно, множественные проклятия мировому сталинизму, как и славословия в адрес «истинных марксистов». Зато в ней был четко прописан механизм работы воссоединенного Интернационала. Высшим коллективным органом его был назначен Съезд, собираемый регулярно или во внеочередном порядке, по запросу 2/3 всех входящих в Интернационал партий. Между съездами координационные задачи должен был выполнять Центральный Комитет, в котором были представлены делегаты от всех партий Интернационала. Большая их часть состояла из формальных и неформальных партийных лидеров, или опытных аппаратчиков. Географически ЦК решено было размещать в Лондоне, и осуществлять его заседания не менее, чем раз в квартал. Его председателем единогласно (совершенно беспрецедентное событие) был избран Тед Грант, а секретарем – Сэм Гордон. Впрочем, в партийной традиции Интернационалов, «секретарь» и был по жизни тем, кем назывался, т.е. практически чисто техническим работником. Подобное назначение Гордону, человеку довольно-таки богемного образа жизни, не очень понравилось, но, с другой стороны, оно было необходимо как «мостик» от американской СРП в Европу. Несмотря на то, что многие считали необходимым сохранение традиции и первенства СРП в организации, Кэннон и Доббс совершенно добровольно отказались от этой роли, прямо указав на заметную слабость своей организации и её снизившееся значение, по сравнению с английской, итальянской, испанской или, даже, цейлонской. Кроме того, им не хотелось лишний раз привлекать внимание американских спецслужб к международным связям своей организации. Оба хорошо помнили, как СРП вынуждена была покинуть Интернационал в 40-е, после принятия «Акта Вурхиса».    («Акт о регистрации находящихся под контролем иностранных государств организаций, осуществляющих политическую деятельность в США» или «Акт Вурхиса», принятый 17 октября 1940 года — федеральный законодательный акт Соединённых Штатов Америки, регулирующий деятельность организаций, связанных с международными или иностранными политическими структурами, или, согласно определению правительства США, «организаций, являющихся „субъектами иностранного влияния»).    К слову сказать, название «Воссоединенный Интернационал» большинством голосов было отклонено. Было решено считать, что прежний Интернационал никуда и не «распадался», а МКЧИ и МСЧИ существовали, как бы, в его рамках.    Когда Кэннон, с трибуны объявил о закрытии конгресса и поблагодарил всех товарищей за участие, вызывав шквал аплодисментов, для Теда ещё ничего не кончилось. На нем, как на принимающей стороне, стояли проблемы, обратные тем, что встали в марте – теперь необходимо было позаботиться о том, чтобы все участники конгресса благополучно разъехались по домам. В отношении многих это означало необходимость личных проводов, обсуждения самых различных вопросов на ближайшее и удаленное будущее. Кроме того, необходимо было обсудить механизм работы ЦК новорожденной организации, вплоть до мелочей – где собираться, когда ближайшее заседание, кто сможет приехать, кто не сможет и делегирует кого-то из английских товарищей, и так далее… К своей огромной радости, Тед не увидел в ЦК никого из своих давних недругов, вроде Хили, или других одиозных личностей.    Вся эта суматоха продлилась до 5 апреля, когда Тед, наконец, проводил Доббса и Кэннона, которые как прибыли, так и убыли последними. О встрече договорились, из-за напряженного графика Теда, в последний момент, и для этого Гранту пришлось выезжать в Хитроу, чтобы побеседовать с американцами перед самым вылетом.    К немалому удивлению Теда, в буфете зала ожидания Кэннон и Доббс были не одни. С ними сидел незнакомый Теду пожилой джентльмен весьма почтенного облика, покуривающий кривую вересковую трубку, и пускающий пахучие дымные колечки под потолок. Рядом с ним стоял, прислоненный к столику небольшой, но недешевый складной велосипед, в котором Тед мельком успел узнать модель, выпускаемую кооперативной фабрикой в Бирмингеме. У младшего товарища Алана Вудса, десятилетнего Джереми Корбина, был очень похожий, только с рамой другого цвета. Когда Тед подошел ближе, он с удивлением расслышал часть диалога. Доббс так увлеченно что-то рассказывал незнакомцу, что даже не заметил, как Грант подошел и остановился, дабы послушать:    – …но, сэр, даже не это хуже всего! Мир, который вы изобразили – детерминирован и черно-бел, прост и однозначен, как железнодорожный костыль, уж простите мне такое низменное сравнение! У вас там все предельно упрощено: одни злы уже в силу того, что у них такая природа, другие – по столь же природным причинам добры. Это чересчур даже для сказки!    – Но, господа, – флегматично пожал плечами незнакомец, – Я ведь не писал историческую повесть. Я, уж простите – филолог, и основывал свою сказку на мифологии Северной Европы. А там, хотите вы этого, или нет, именно подобная, черно-белая, сегрегация персонажей и присутствует. Добро борется со злом. Зло сильно, но Добро побеждает. Судьба героев – яркая, но трагичная. Любовь приносит как сладость близости, так и муки расставания, лишений. Да что я вам рассказываю? Судя по всему, вы и сами все неплохо усвоили.    – Однако, сэр, это детская сказка, – заметил Кэннон, – Нехорошо, если детишки, ежели мне позволено будет заметить, сочтут, что и в жизни так бывает, будто кто-то плох уже потому, что он таким уродился. Это противоречит всем нашим знаниям об устройстве общества! Да и просто, прямо скажем, мерзко. Нечто вроде того, что существует у нас, в Америке, применительно к черным, индейцам и чиканос. Да, сознание влияет на бытие, но и наоборот столь же сильно. Разумные существа всегда стремятся улучшать бытие, а не наслаждаются мерзостью и убожеством.    – Я надеюсь, что у детишек найдутся родители, которые смогут объяснить им разницу между сказкой и реальностью, – поджал губу пожилой джентльмен, – А, кроме того, почему вы набрасываетесь именно на меня? В моей сказке нет ничего, чего не было в сказках ранее. Почему вас не смущает, к примеру, Клайв Льюис? Он же ведет открытую религиозную агитацию, подменяя Христа львом? Мы с ним друзья, но потому-то я и знаю, что он человек глубоко верующий.    – А он нас тоже смущает, – поморщился Доббс, – Но мы с вами заговорили о вашем творчестве, а не о его. И мы же не отрицаем, что ваша книга талантлива. Она очень увлекательна. В неё легко погрузиться, отринув окружающий мир, полный несправедливостей и сложностей, хотя бы ненадолго. Это – очень сильное средство воздействие на молодых людей, которые сейчас во всем мире ищут себя, и, зачастую, найти не могут, потому что капитализм не дает им никаких реальных возможностей прожить настоящую жизнь, жизнь, полную ярких переживаний, с настоящей дружбой, настоящей враждой, четкими и понятными идеалами, и тому подобным. И вот, эта ваша книга – очень талантливая, повторюсь! – она несет в себе все признаки языка ненависти, шаблонные и упрощенные образы, вроде тех, которые предстают нам из военной пропаганды, где тоже, как известно, враг всегда выставлен не вполне человеком, а эдаким мерзким, жадным, уродливым, лишенным человеческих качеств существом. Которого не грех убить, обмануть, подвергнуть любыми страданиями: а чего такого, он же рожден ради мерзости?! Потому мы с товарищем и горячимся, что предвидим большой успех вашей книги, сэр.    Судя по всему, комплименты подействовали на незнакомца не очень сильно, однако, кажется, он призадумался.    – Не надо мне рассказывать про войну, джентльмены, – суховато отрезал он, – Я её, к сожалению, видел слишком близко. Но… Вы серьезно считаете, что все то, что я хотел бы принести на алтарь борьбы с войной, которую я всей душой ненавижу, может быть использовано в обратном направлении? – задумчиво спросил незнакомец и глубоко затянулся табачным дымом, глядя куда-то впереди себя.    – Да, сэр, причем, с большим успехом. Вы ведь, сами того не желая, и сделали все для этого. Не спорьте! Носители абстрактного «Добра и Света» у вас, географически, размещены на Западе. Все «зло» – исходит с Востока. Ваши эти «орки» – идеальный собирательный образ противника, вобравший в себя всю возможную мерзость и страсть к разрушению. Ваши «эльфы», напротив, идеализированы до крайности: даже подлые предательства и трусость в их исполнении у вас получились какими-то возвышенными и овеянными дымкой мифологических украшений. Поверьте, вы создали – повторюсь, вероятно, сами того не желая – идеальную агитку для военной пропаганды. Достаточно лишь ей появиться к месту и ко времени: вы же, как я понимаю, летите в Америку договариваться насчет издания большим тиражом? Будьте уверены, эта книга упадет на унавоженную почву.    Пожилой задумался ещё сильнее. Тед с интересом смотрел на него, и, хотя по-прежнему не понимал, о чем идет речь, невольно ощущал азарт: удастся ли американцам переспорить этого важного господина, или нет.    – Признаюсь, вы меня несколько озадачили, – наконец, вздохнул последний, – Хотя я ума не приложу, что тут можно исправить. Мне вот только сейчас и пришло в голову: а ведь большая часть мифологии, и не только североевропейской, и есть, по сути дела, самая настоящая военная пропаганда. И хорошо было в те времена, когда она предназначалась для того, чтобы одни герои били других топорами по головам в честных и славных поединках…    – Исправить-то можно, – проворчал Кэннон, – Было бы у вас такое желание, сэр. Я вот, прямо скажу, человек простой, можно сказать, из народа. И лично мне кажется: да сделайте вы этих ваших, как их там, чуть более похожими на настоящих разумных существ! Которые, не из одного дерьма состоят, всегда. На самом-то деле так никогда не бывает, что кто-то сам по себе, без стороннего вмешательства вдруг – раз! – и делается форменный Гуве… ну, в смысле, козел. Усложните немного ваш мир, хотя бы чуть-чуть. Добавьте … эээ… классовой борьбы там, стремления этих, как их – урок? – к лучшей жизни и социальному прогрессу. Ну или ещё как. Ваши-то предки, англичане, отнюдь не эльфы были, скажем прямо: рабами торговали, бошки резали, а потом ими в соккер играли… При этом, без дураков – великая нация, полмира на вашем языке говорит, самая богатая литература, а уж изобретатели – так через одного в англичанина попадешь. Пенициллин там, паровоз, э-э-э, пулемет…    – Пулемет изобрел, как раз, янки. Но, вы, конечно правы. Да, уж – изобрели всего много, сами не рады, – согласился писатель, – Что ж. Как вас зовут, простите, Джеймс, верно? Да, спасибо вам, Джеймс, и вам, Фаррел. Кажется, мне надо крепко подумать, прежде чем публиковать книгу в Америке. Писал я её, писал, больше десяти лет – но долг есть долг, надо переписывать. Да поскорее… Я, пожалуй, пойду, – заключил он, – К тому же, вас, кажется, поджидает этот джентльмен.    – Когда перепишите книгу, мы бы рады были её издать. У нашего издателя, Гарри Браверманна, наверняка будут куда лучшие условия, чем у этой вашей Ballantine Books… Да, а как же самолет? – с удивлением спросил Доббс.    – Верну билет. Никогда не любил эти сатанинские машины, – отмахнулся писатель, – И буду рад избежать этого. ещё раз – благодарю вас, и прощайте. Мне ещё долго ехать на велосипеде до вокзала…    Когда незнакомец ушел, Тед занял его место и удивленно оглядел американцев.    – Ну что ты смотришь? – проворчал Кэннон, – Сели трое старичков, делать нечего, решили покалякать про литературу. Хороший человек, только смешной, конечно. И сам верующий, но при этом Льюиса критикует за религию, чудак…    – А кто это вообще такой? – Тед не удержался и задал давно вертевшийся на языке вопрос.    – Да оксфордский профессор один, писатель, – проворчал Доббс, – Джон Толкин. Кстати, почти твой земляк, из Блюмфонтейна родом. У вас тут, похоже, все буйные оттуда… Мне тут на глаза попалась книжка издательства Allen & Unwin (тут Тед поморщился: это были заклятые конкуренты), я её и прочитал вечерами. А тут смотрю – никак, сам автор, вот, слово за слово…    – …мы испортили человеку деловую поездку, – засмеялся Кэннон, – Ну так, что скажешь напоследок, Тед? Помогут твои друзья наших коммуняк на Кубу сплавить или нет?    Отсюда недвусмысленно следовало, что Доббс уже успел обсудить самое важное с Кэнноном (и, вероятно, с Хансеном), и добился согласия со своей позицией. Это был хороший знак.    – Помогут, – уверенно ответил Тед, – И мы поможем, чем сможем. Главное, вы там не оплошайте. И передайте от меня личный привет кубинским коммунистам!    – А чем вы тут займетесь дальше, если не секрет? Я имею в виду, первоочередные задачи? – спросил Доббс с интересом, – С работой ЦК-то понятно, что вам тут дел хватит по самое горло.    – Ну, – развел руками Тед, – Честно говоря, у нас тут и без решений конгресса дел хватало. Будем развивать ирландскую секцию, например. В Латинской Америке есть такое, весьма своеобразное религиозное течение в католицизме, «Теология Освобождения». Хуан Пасадос уже дал согласие помочь нашим товарищам, во главе с отцом Мартином, подобрать среди этих «красных попов» достаточно активные и инициативные кадры, чтобы проводить агитацию среди ирландских католиков.    – Какой у вас интересный подход, – засмеялся Кэннон, – Будете лечить религиозность попами!    – Ситуация сложная, сами понимаете, и требует гибких решений, – вздохнул Тед, сам к «Теологии Освобождения» относящийся довольно скептически, – К сожалению, среди англиканских и протестантских священников таких, как отец Мартин, мало. Они бы нам тоже не помешали, сами понимаете. Если найдете таких в Америке – будем рады их принять и дадим им много работы…    – А что касается этого нашего… плана «Исход»? – с интересом спросил Доббс, – Вы-то в нем примете участие?    – Думаю, в августе-сентябре мы пошлем на Кубу и в Венесуэлу по отряду добровольцев, – согласился Тед, – Уже сейчас занимаемся отбором, так, чтобы туда не попали любители валяться на пляже со стаканом коктейля, а специалисты в нужных направлениях. На Кубе, как вы знаете, серьезная продовольственная проблема, из-за монокультурного сельского хозяйства. Поэтому с нашей стороны поедут, преимущественно, ребята знакомые с работой на современных агропромышленных предприятиях. Кстати, товарищи с Цейлона тоже готовятся. По их словам, на Кубе можно выращивать чай, как минимум, не хуже, чем у них, а можно и лучше. Будет хороший экспортный товар, в странах социализма с хорошим чаем по сей день напряженно.    Тед не стал говорить, что помимо представителей вполне мирных специальностей, на Кубу будет отправлена сводная группа бойцов CASA, под командованием Иана Миллера (того самого, который охранял Гранта на первой встрече с Сергеем). Решение об этом, причем, довольно непростое, спорное, было принято после того, как Сергей в весьма аккуратных выражениях намекнул, что на Кубе, довольно скоро, бойцы CASA смогут получить вполне реальный боевой опыт, причем, в условиях, предельно приближенных к боевым. Поэтому группа отборных бойцов сейчас в срочном порядке учила испанский язык, обучалось обращению с наиболее распространенными на Кубе образцами вооружения и учила кубинскую географию, несмотря на размеры острова, довольно разнообразную.       … Николаса Фрезера нельзя было назвать идеалистом. Скорее, напротив – он всей своей жизнью, как ему самому казалось, иллюстрировал прагматизм, целостность сознания и рациональность. Кем может стать, к примеру, человек, который родился в городке Илион, штат Нью-Йорк, в семье мастера с оружейного завода «Ремингтон»? Который учился в школе с названием «Начальная Школа Ремингтона»? Который с пяти лет знал, чем отличается модель №1 образца 1865-го года, от модели 1896 года (которые любой нормальный человек счел бы «одинаковыми»)? Который играл в детстве не игрушечными, а настоящими ружьями, винтовками и револьверами, умея разобрать и собрать их обратно даже на ощупь, с закрытыми глазами, а марочник сталей прочел и выучил раньше, чем «Сказки страны Оз»?    Естественно, что после школы Ник выучился в ремесленном колледже в Илионе, затем два года проработал станочником в родном городе, затем – поступил на бакалавриат в Массачусетский Технологический Институт, который и закончил с отличием в 23 года. В процессе обучения на магистратуре Ник поучаствовал в создании и постановке на производство самого знаменитого в мире магазинного ружья – Ремингтона 870 «Вингмастер», представленного публике в 1950-м. Один из конструкторов ружья, Филипп Хаскелл, отмечал заслуги Ника в проектировании затвора, выражал благодарность и рекомендовал руководству перевести новичка на самостоятельную конструкторскую работу. В 1955 Ник, действительно, стал младшим конструктором, и работал над новой винтовкой, в будущем ставшей легендарной «Ремингтон 700». В целом, перспективы были хорошими, если не сказать блестящими.    Проблемы, собственно, нарисовались раньше, в 1950-м, когда ему, тогда ещё студенту, сделали замечание насчет его политических взглядов. Тогда это был всего лишь декан факультета, до которого дошли слухи о разговорах, которые ведутся в клубных курилках между студентов магистратуры. Да, Ник признавал, что убеждения его были тогда весьма смутными. Его отец, Гюнтер Фрезер, был рабочим и активным членом профсоюза, его дед, Карл Фрезер, – тоже, а вот материнского влияния он, практически, не знал – увы, мать умерла ещё когда Нику было три года, от рака. Какие ещё, интересно, должны быть убеждения у сына и внука таких людей, выросшего в среде, в которой и разговоров-то было, что только о оружии, станках, управляющих, цехах и стачках? Никаким сознательным коммунистом, разумеется, Ник на тот момент не являлся, о чем честно декану и сообщил, посчитав, таким образом, тему исчерпанной.    Время шло, дед умер, а отец старел. Его сбережений должно было хватить на безбедную старость и учебу сына, и этот вопрос мало беспокоил Ника. Другое дело, что во время учебы в Бостоне он завел немало новых знакомств, и к его немалому удивлению, выяснил, что отнюдь не все дети рабочих жили в таком же относительном достатке, что и он. Подавляющее большинство из них только о том и думало, будут ли у родителей деньги на оплату следующего семестра, или учились на ветеранские гранты. Именно учеба заставляла Ника посмотреть на мир более широко, и обратить внимание, что он не ограничен крохотным Илионом. Даже прилегающий к родному городку Нью-Йорк, и тот, давал массу пищи для размышления о природе социальной несправедливости. Именно эти размышления привели Ника, в один прекрасный вечер, на собрание нью-йоркской секции Социалистической Рабочей Партии.    Ну, положа руку на сердце, не только они. ещё туда Ника привел вполне оправданный интерес в однокурснице Салли Кертис, чья фигурка, почему-то, постоянно вызывала у него ассоциации с затвором винтовки Генри-Мартини, и которая была членом СРП ещё с конца 40-х. Подобный, «половой» интерес к политической жизни, вкупе с происхождением из рабочей среды, не являлся редкостью среди студентов – кажется, половина ячейки пришла в партию именно вслед за симпатичными политизированными барышнями. Однако, Ник не только глазел на собраниях и партийных мероприятиях на предмет своих вожделений, но и слушал (хотя, надо признать, не столь внимательно, как можно бы было) старших товарищей – Джеймса Кэннона, Фаррела Доббса, Гарри Браверманна и других, читал, время от времени, распространяемые СРП брошюрки, да и на досуге думал и сопоставлял. Благо, рационалистический и развитый техническими головоломками ум вполне позволял. Мысль о том, что рабочий класс – это соль земли, люди, на которых все и держится, была для молодого инженера совершенно естественной, впитанной с детства. Естественно, что на такую благодатную почву азы марксизма легли легко и без всяких противоречий.    «Капитал» Ник, правда, осилить не смог, ограничившись «Анти-Дюрингом», «Манифестом коммунистической партии» и «Экономическим учением Карла Маркса» Каутского. Подавляющее большинство знакомых ему леваков именно этим наобором и ограничивалось, Ник же самообразование расширил чтением Ленина, «Государство и революция», и кое-чего ещё. Позже Ник почитал ещё и Фромма, Лукача, Грамши и Маркузе, но после Ленина они читались примерно как бредни очень начитанных, но очень пьяных людей.    Заявление о вступлении в СРП Ник подал в августе 1951-го. В октябре Салли Кертис согласилась стать миссис Фрезер, а 12 июля 1952-го родился юный Джозеф Фрезер. Вообще-то, Ник бы хотел назвать сына в честь отца или деда, но, увы, в 1952-м году имя вроде «Карла» или «Гюнтера» автоматически обрекало ребенка на страдания в начальной школе и кличку «Фриц», «Краут» или «Бош». Поэтому, первенец был назван в честь Джозефа Райдера, конструктора затвора «Модель №1 Роллинг Блок».    Так что, когда Ника вызвали к управляющему завода, в декабре 1955-го, он был уже сложившимся человеком, с устоявшимся семейным положением и неплохими карьерными видами. 30 лет, коренной уроженец городка, которого знал каждый сотрудник завода, семейный, с трехлетним сыном. Можно сказать, эталонный образчик представителя американского среднего класса.    – Садись, Ник, – начал управляющий, мистер Педерсен (не родственник того, ну, может, разве что очень дальний).    (Джон Дуглас Педерсен, (21 мая 1881 г., Гранд-Айленд, Небраска, США 23 мая – 1951 г., Бландфорд, Массачусетс, США) известный оружейный конструктор)    Начало не предвещало ничего хорошего. Обычно начальник фонтанировал энергией, сыпал планами, идеями, шутками и анекдотами, а вот вежливости и обходительности с подчиненными у него было ни на грош.    – Дело в том, Ник… Ты должен ответить мне на один очень важный вопрос, – в том же духе продолжал управляющий, – Очень важный, Ник!    – Да, сэр, разумеется, – кивнул Ник.    – Видишь ли… – начальник явственно мялся и подыскивал слова, – А, впрочем… Ник, только ответь честно. Ты – коммунист?    – Ну, как… – не чувствуя подвоха отвечал Ник, – Я состою в Социалистической партии, я это правда, сэр. И моя супруга тоже, к слову сказать. Но СРП – это не совсем те коммунисты, если вы понимаете, о чем я. Я имею в виду, мы не из тех парней, которые желали Мао убить побольше наших парней в Корее.    – Это – да… – все так же неуверенно протянул управляющий, – Кстати, как дела у Салли, как Джозеф?    Ник послушно отвечал на эти, явно дежурные, вопросы, гадая про себя, что же от него потребовалось. Было видно, что последнее, что интересует Педерсена в жизни – это успехи Джозефа на почве освоения устной речи. Нет, конечно же, несмотря на то, что его «партийная жизнь» после свадьбы изрядно подзаглохла, Ник был наслышан про Комиссию по антиамериканской деятельности и сенатора Маккарти. Но эти дела были от него весьма далеки, они касались, все больше, публичных личностей, актеров, режиссеров и писателей, а также членов USCP, которых в СРП жалеть было не особо принято (поскольку те, в свою очередь, открыто злорадствовали во время процессов над деятелями СРП в начале 40-х).    – Словом, – решился, наконец, Педерсен, – В руководстве было принято решение, что коммунистам в нашей компании не место. Пойми, даже если ты не совсем настоящий коммунист, мы все равно не можем рисковать. У нас репутация, Ник. Ну и просто: сам понимаешь, мы же делаем оружие, а не резиновые соски… Но, постой, постой! Мы дадим тебе самые лучшие рекомендации, Ник! Ты совсем молод, у тебя хороший послужной список, и руки золотые. Такие как ты – нарасхват в Хартфорде или Спрингфилде, у Кольта, или у Винчестера… Постой, не горячись, я все сейчас растолкую…    Ник и не горячился. Откровенно говоря, если бы кто-то замерил температуру его тела в этот момент, вполне могло статься, что та упала существенно ниже положенной нормы. Иными словами, известие настолько прибило Фрезера, что он на время обратился в глыбу льда. Управляющий ещё что-то говорил, говорил – но Ник, увы, нескоро обрел способность соображать.    – Значит, вы выставляете меня с выходным пособием, даже не дав закончить мою винтовку? – спросил он наконец первое, что пришло в голову.    – Эмм… Насчет выходного пособия… Видишь ли Ник, тут у нас такое дело… Понимаешь, когда пять лет назад мы заключали с тобой контракт, с ним получилась небольшая ошибка. Совсем маленькая, подожди, я сейчас покажу…    Домой Ник вернулся уже безработным. Там он, без особого, впрочем, удивления, узнал, что практически аналогичную процедуру в тот же день пережила и Салли, работавшая на том же заводе в отделе приемки.    Месяц ушел на рассылки резюме. Кроме упомянутых Кольта и Винчестера, Ник писал в Спрингфилдский Арсенал, к Смиту и Вессону, Рою Уэзерби в Харрингтон и Ричардсон, а также в дюжину контор помельче рангом. Отовсюду приходили почти одинаковые, вежливые, но от этого не менее категоричные ответы.    Хреново приходилось не только Нику и Салли, но и многим другим американским коммунистам. И история эта началась, отнюдь, не в 50-м, а гораздо раньше.    В начале Второй мировой войны генерал НКВД Вальтер Кривицкий сдал американцам сотню советских агентов в США. Причём некоторые фамилии просто называл в газетных статьях (сестра Браудера упоминается и в его книге «Я был агентом Сталина»). Однако разоблачения Кривицкого остались тогда без последствий, хотя вскоре в гостиничном номере был обнаружен окровавленный труп самого старого чекиста. В это же время порвал с коммунизмом секретарь ЦК и редактор партийной газеты «Дейли уоркер», а по совместительству агент ГРУ Уиттекер Чемберс. Он передал президенту Рузвельту досье на внедрённых в президентское окружение агентов Советского Союза. Выпускнику московской разведшколы Чемберсу было о чём рассказать, но Рузвельт назвал его информацию «бредом». Показаниям бывшего идеолога компартии не поверил даже болезненно подозрительный Эдгар Гувер. Чемберс обиделся и больше не надоедал властям. Он быстро сделал карьеру в журналистике и через несколько лет стал главным редактором крупнейшего американского журнала «Тайм».    В сентябре 1945 года на Запад сбежал шифровальщик советского посольства в Канаде Игорь Гузенко, он захватил с собой переписку резидента ГРУ Николая Заботина с американскими агентами. А ещё через месяц на приём к Эдгару Гуверу пришла многолетняя советская агентесса Элизабет Бентли. Она была помощницей и гражданской женой самого Якова Голоса, неожиданно скончавшегося в 1943 году. Бентли раскрыла Гуверу коммунистическое подполье в Нью-Йорке и Вашингтоне, назвала десятки правительственных чиновников, работавших на СССР, и даже семерых сотрудников УСС (нынешнего ЦРУ). Информации Гузенко и Бентли было недостаточно для судебного преследования, тем более Бентли к тому времени страдала психическими расстройствами, а предупреждённая советская разведка приняла все меры, чтобы минимизировать ущерб. Дешифровка советских донесений шла туго – знаменитая программа «Венона» продолжалась до 1971 года, а рассекречена вообще была только в 1991 году, уже социалистической администрацией в рамках деятельности комиссии Конгресса по расследованию преступлений ФБР, когда эти сведения представляли уже только исторический интерес. И тогда Гувер принимает историческое решение – организационно и идеологически покончить с американским коммунизмом, тогда и советского шпионажа не будет. Это было созвучно настроениям в правящем классе, начиналась холодная война. Гувер вспомнил о Чемберсе. С его публичных выступлений в Сенате и началась «охота за ведьмами», эра маккартизма.    Реальные агенты СССР пострадали очень мало. В тюрьму попали несколько человек, передававших атомные секреты, и были казнены супруги Розенберг, вина которых не была доказана (они действительно являлись агентами, но доказательства появились через несколько десятилетий). Из агентов - правительственных чиновников пострадал один Алжер Хисс – помощник госсекретаря и, кстати, первый генеральный секретарь ООН (на организационном этапе во время Сан-Францискской конференции). Но и его посадили не за шпионаж, а за лжесвидетельство (он отрицал знакомство с Чемберсом). Причём он долго считался жертвой маккартизма, и только в 90-е годы появились доказательства, что он всё-таки работал на СССР. Зато на основании «Акта Смита» в 1948-1951 годах в тюрьму были отправлены все руководители коммунистической партии высшего и среднего звена, их обвиняли в заговоре, выразившемся «в форме пропаганды и обучения марксизму-ленинизму». Одновременно шла «декоммунизация» интеллигенции. Появились запреты на профессии, были уволены из университетов все профессора-коммунисты.    Перестала существовать влиятельная коммунистическая прослойка в Голливуде. Многие режиссёры и сценаристы – члены компартии вынуждены были уехать из страны, как, например, Жюль Дассен – классик американского и европейского кино и активист еврейской секции КП США (отец французского эстрадного певца Джо Дассена). Либо зарабатывать на жизнь, работая под псевдонимами как Далтон Трамбо. После года тюрьмы (за неуважение к Конгрессу: Трамбо заявил маккартистам, что членство или нечленство в компартии – это его личное дело и их не касается), он вынужден был перебраться в Мексику. В 1956 году фильм «Отважный» получил «Оскара» за лучший сценарий, но сценаристом значился никому неизвестный Роберт Рич, это был псевдоним Трамбо. А «Оскаром» за знаменитые «Римские каникулы» он был награждён только в 1993 году, через 17 лет после смерти; 40 лет – с 1953 года – эта премия формально принадлежала другому человеку. От рака лёгких, полученного в тюрьме из-за застарелого туберкулёза, в нищете умер когда-то самый высокооплачиваемый сценарист Голливуда, основоположник «крутого детектива» и руководитель секции «писателей-марксистов» в компартии США Дэшил Хэммет.    Но основная роль в разрушении компартии, всё же, принадлежит Гуверу и маккартистам. В 1957 года Верховный суд признал все вердикты по процессам по делам коммунистов антиконституционными, но компартия к тому времени превратилась в малочисленную и маловлиятельную организацию. Тем не менее, она получала подпитку от негритянских, антивоенных и студенческих движений. Тогда Гувер и утвердил программу «Коинтелпро». В 1958 году Гувер издал свою известную книгу о том, как бороться с коммунизмом, там заклеймён и марксизм, и все левые идеологии, но, вообще-то, ни слова не говорится о том, что с ними надо бороться путём фальсификаций и провокаций. Программа предусматривала целый комплекс незаконных мероприятий – натравливание на коммунистов мафии (эта операция ФБР носила кодовое название «Обман»), заказные убийства, ложные обвинения в торговле наркотиками и оружием, разжигание внутренних конфликтов, фабрикация компромата, распространение провокационных слухов, клеветы, подложных документов, фальсифицированных фотографий и т. п. Аббревиатурой COINTELPRO (контрразведывательная программа) с 1956 года назывался план специальных мероприятий сначала против коммунистов, потом и против других левых, основанный на политической провокации и распространении дезинформации. Это, безусловно, нарушало и Конституцию, и гражданские права, но план был весьма эффективно реализован. Можно бесконечно спорить, что коммунизм в Америке на тот момент проиграл историческое соревнование с другими идеологиями; но в цитадели капитализма в США – коммунистическое движение во многом было уничтожено силовыми и полицейскими методами. ФБР в рамках «Коинтелпро» за 15 лет провело 2 370 незаконных операций (а одобрено 3 243), в том числе 1 736 против коммунистической партии США, 379 против «Чёрной пантеры» (негритянская леворадикальная организация, из которой вышли многие правозащитники, например, Анджела Дэвис), 57 против Социалистической рабочей партии (была ленинско-троцкистской партией США) и 29 против «новых левых». Однако огромное количество операций вообще никак и никем не документировалось, поэтому точных масштабов не знает никто. Именно в рамках COINTELPRO началась травля не только руководящих фигур левого движения, но и рядовых коммунистов: одним из ключевых моментов, как раз, была установка на максимальную маргинализацию левых, создание их образа в виде вечных безработных бездельников, которые только и думают, как бы сесть на шею добропорядочным гражданам.    Тут бы Нику и Салли самое время впасть в депрессию, однако американцы 50-х ещё не были особо в курсе, что это такое, если речь шла не об экономическом кризисе, да и жрать валиум килограммами тоже ещё привычки не приобрели. Семейная экономика, впрочем, быстро пошла по швам. На некоторое время, весьма непродолжительное, время хватало пенсии отца, да и дом был давно выкуплен, так что молодая семья безработных пребывала в условиях, куда лучших, чем множество им подобных. По крайней мере, на улицу никто не гнал. Но Ник не собирался сдаваться: отчаявшись найти работу головой, он начал работать руками. Взял в долг денег у знакомых, купил старых, но ещё вполне приличных станков, и открыл мастерскую по изготовлению спортивных винтовок для сверхдальней стрельбы, на основе затворной группы 70-го Винчестера, под самые различные патроны.    Особо больших денег эта тонкая, трудоемкая и непростая работа, увы, не приносилв: большая часть такого «гаражного гансмитинга» относилось к разряду личного хобби и было уделом энтузиастов. Ни на какого «массового заказчика» рассчитывать не приходилось в принципе. Но в условиях роста популярности стрелового спорта и варминт-охоты (сам Ник считал её придурью деревенщины, которой наплевать на спортивные результаты, но которая любит тушёных белок) клиенты, все-таки, находились. Ник размещал объявления в журналах «Американский стрелок» и «Оружие и Боеприпасы», заказы, также, высылал по почте. Работали над ними все втроем – и отец, и Салли, и Ник, благо все трое отлично знали множество тонкостей оружейного дела, малоизвестных даже искушенным любителям пострелять. Но это был, в лучшем случае, способ прокормить себя. Никаких сбережений накопить не удавалось, мало того, каждый случай, когда недобросовестный клиент не оплачивал выполненный заказ, или когда был чем-то недоволен, и винтовки приходили по почте обратно, бил по семейному бюджету не хуже Джека Джонсона хуком справа.    А, между тем, маленький Джозеф рос, и возникал вполне обоснованный вопрос: а какие перспективы у парня в жизни, если его родители, стоя за станками по 60 часов в неделю, не в состоянии скопить ему на колледж? И которого, кстати, во дворе сверстники, жестокие, как и все дети их возраста, уже обзывали «пинки» и «комми».    Поэтому, когда летом 1960-го ему позвонил знакомый по СРП, Джим Грин, рабочий-докер, Ник, в принципе, дозрел до того, чтобы принять практически любое предложение. Хотя, надо признать – конкретно это показалось ему странным. Когда они встретились с Джимом в Нью-Йорке, Ник прямо так и сказал:    – Слушай, я все понимаю, мир сложная штука. Я бы не удивился, если бы ты пригласил меня податься к русским, например. Но что, прости меня господь, скажи на милость, мне делать на Кубе? Там же ни черта нет, кроме сахара и бухла, которое гонят из этого сахара.    – На Кубе большие перемены. Сами Фаррел Доббс и Джеймс Кэннон туда съездили, их принимал лично Кастро. Там уже действует ячейка СРП, председателем тот здоровяк, Фред Холстед, может, ты его помнишь? Они там собираются строить социализм, если быть совсем кратким. Нужны, собственно, в первую очередь такие парни как ты – которые дружат с железками, с головой и, при этом, красные в душе. Ты же ещё красный?    – Краснее не бывает. В последнее время даже начал слегка чернеть. С краю, пока не сильно. Но тенденция наметилась. Впрочем, Салли тоже, как мне кажется.    – Ну, собственно, наши на то и рассчитывают. Капиталисты нас турнули взашей. Глядишь, сможем быть чем полезны социалистам?    – А какие условия? Сам понимаешь, решать мне не за себя одного. У меня спиногрыз растет. К тому же, как бы отцу все эти наши авантюры не повредили. Он пожилой человек, и довольно аполитичный, но ты же знаешь, что жизнь можно кому угодно испортить…    – Нормальные. Дают подъемные, правда, по нашим меркам – не очень много, но там на них жить можно. Семейным – беспроцентная ссуда на строительство, и участок под застройку бесплатно, плюс скидки на все расходные. Домик ставят за три дня, их там делают промышленно по русской технологии. Кстати, очень симпатичные. Гарантированное трудоустройство по основной специальности. Детям – бесплатное образование, среднее, профессиональное и высшее, причем, учат там не столько кубинцы, сколько преподаватели-леваки из Европы. Кроме того, можно будет учиться в Европе по программе обмена – там десяток стран в списке, не меньше. Качество образования в некоторых ВУЗах очень хорошее. То же самое с медициной. Она там бесплатная, и этим тоже занимаются коммунисты из Европы, которые обучают кубинцев. Хороший климат, рыбалка, охота – ну, это обычное дело, кто же не слышал, как коротает досуг Хемингуэй?    – Насколько я знаю, преимущественно пьянством.    – Ну, если кто-то любитель – с этим там тоже, все хорошо. После введения блокады, рома там существенно больше, чем сами кубинцы смогут выпить до скончания века. Ну как, интересно?    Ник задумался. С одной стороны – терять ему было, в сущности, нечего. И перспективы на изменение ситуации, с каждым новым годом, добавляющимся к его биологическому возрасту, становились все более и более призрачными. С другой же стороны – уезжать, да ещё и на Кубу?! Дикость какая-то… Хотя – переезжают же некоторые, например, в Мексику? Вряд ли на Кубе существенно хуже.    – Что сомневаешься – это нормально, – заверил Джим, – Можешь съездить туда один и осмотреться. Партия оплатит, ты кадр ценный.    – Когда можно дать ответ? – Ник, разумеется, прибывал в раздумьях. Заказов было мало, всего три винтовки, и их понемногу доводили они с отцом попеременно. В принципе, старик не обидится, если попросить его докончить одному. Время летнее. Ник любил свою мастерскую, станки, запах смазки, горячего металла, да и сам процесс работы, но… Хотелось слегка развеется, что и говорить. Тем паче, что за последние годы он ничего, кроме выходящей из под резца токарного станка стружки, и не видел. Может быть, действительно, съездить на эту Кубу, чем черт не шутит?    Вернувшись домой, он поделился новостями с Салли. За семейным советом решение было, с горем пополам, принято. Как ни странно, отец, которого сложно было назвать коммунистом, или хотя бы сочувствующим (ну, разве что, в сугубо личном смысле), прямо поддержал идею.    – Езжай, сынок, отдохни и приглядись. Хотя бы, посмотришь хоть на что-то, кроме чертового Илиона, и не помрешь как твой дед, носа за всю жизнь от станка не подымая. А если тебе там глянется – так я сам с тобой уеду. А что? Продадим дом, да и все дела, ничего нас тут больше не держит. Я, хоть и старый, но кое на что ещё сгожусь. С какой стороны в трубку развертку совать, ещё не совсем подзабыл…    Это, несколько двусмысленное по содержанию, резюме, в итоге оказалось решающим. В помощь отцу была найдена приходящая няня, которой за 15 баксов в неделю согласилась работать шестнадцатилетняя соседка, уже имеющая подобный опыт и внушающая некоторое доверие в этом качестве. Для семейного бюджета это была самая затратная часть мероприятия.    В середине августа Ник и Салли приехали в Нью-Йорк, рассчитывая, что далее их путь лежит в Майами, и далее – на теплоходе, в Гавану. Но – не тут-то было. Для начала, им пришлось ехать в Ногалес, штат Аризона, и долго трястись в автобусе через всю Мексику, до гватемальской границы. Ночевали в мотелях. Мексиканские мотели Нику потом даже вспоминать не хотелось.    Контроль за границей был, на удивление серьезным. Подтянутые, одетые в новенькие форменки гватемальские пограничники производили крайне приятное впечатление, особенно по сравнению с равнодушно-скучающими американскими, и мексиканскими, которые выглядели особенно толстыми, неопрятными, явно напрашивались на взятку, и, вдобавок, почти все поголовно пребывали под мухой. В руках у гватемальцев Ник опытным взглядом отметил пистолеты-пулеметы Судаева PPS и полуавтоматические карабины Симонова. КПП супруги миновали на удивление быстро – пограничник лишь сверился с каким-то своим списком, и тут же сделался из равнодушно-вежливого подлинно доброжелательным, улыбчивым и обходительным. Он лично проводил Ника и Салли до пограничной зоны, где их, оказывается, уже ждал встречающий. Это был среднего роста, немного нескладный улыбчивый парень в гватемальской военной форме, коротко стриженный, по виду – американец.    – Привет! – парень сердечно пожал руку Нику и Салли, при этом склонившись в поклоне, выдающим явную привычку к южной галантности, – Меня зовут Ли, я провожу вас до самолета на Кубу. Вот, там стоит мой джип… У вас нет багажа? Замечательно, потому что в машине почти нет места! Вы не представляете, товарищи, сколько барахла некоторые грин… тьфу, американцы тащат с собой даже в короткую поездку. Присаживайтесь, мэм. Товарищ … эээ... – Ли полез в нагрудный карман, явно за бумажкой с именами пассажиров.    – Фрезер. Николас и Салли Фрезер, – помог ему Ник, усаживаясь на пассажирское место потертого вида «виллиса», – Не переживай так, мы народ простой. Куда едем?    – Тут неподалеку аэродром, миль пятнадцать, не больше. Прокатимся с ветерком.    По дороге Ли болтал почти без умолку – было видно, что он немного соскучился по общению с соотечественниками.    – Я живу на Кубе уже давно… Ну как, то есть, давно: с осени 1959-го, всего год, на самом-то деле. Вообще-то, я хотел переехать в СССР. Но русские меня отговорили: сказали, у нас холодно, согреваемся тем, что спим пьяными и в обнимку с ручными медведями, тоже вечно пьяными, не очень с жильем, русского я, толком, и не знаю. Да и не умел я ни черта, если по честному, – Ли с подкупающей откровенностью улыбнулся, на секунду отвернувшись от дороги, – Ну, решил я, раз одни коммунисты отказали, пойду к другим, на Кубу. Там со мной побеседовали как следует, но в итоге пустили, и вот – я там сейчас живу. Да, тут я только в командировке! И форма эта – только для вида. Вообще-то, я служу в кубинской армии.    – А у нас кем был?    – Да никем! Закончил школу, отслужил на флоте. Семпер Фай! Там я прострелил себе руку, – Ли снова улыбнулся, обернувшись к пассажиру, и Ник подумал, что подобная манера вождения его несколько напрягает, даже несмотря на отличную дорогу, по которой они ехали.    (Semper fidelis (от лат. Всегда верен) — фраза, служащая девизом и названием некоторых структур, в частности, Корпуса Морской Пехоты США)    Вообще, Гватемала удивляла. Ник и Салли, естественно, никогда раньше тут не были, но на Мексику-то из окна автобуса поглазели достаточно, чтобы контраст был сильнейшим. В мексиканском штате Чьяпос, граничащим с Гватемалой, преобладали нищие деревни, состоящие из полуразвалившихся домов. Люди, пыльные и одетые в вылинявшие спецовки, мрачно бросали на проезжающий автобус недобрые взгляды из под полы сомбреро. Женщины – в длинных юбках, волочащихся в пыли, задрапированные в черные платки, наподобие набожных мусульманок. В каждой деревушке, где автобус останавливался заправится, на туристов, выходящих размять ноги, набрасывались стаи деревенских детишек – грязных, растрепанных, одетых в какие-то вовсе уж бесформенные лохмотья, и клянчили сентаво-другой ради Христа и Девы Марии. Поля, на которых выращивали маис, фасоль и халапеньо, выглядели скудными и каменистыми, скотина – тощей, а чиновники, проезжающие, время от времени, на блестящих американских авто через площади деревень, – как один, вороватыми и жадными. Мексиканские дороги, по изначальной задумке, судя по всему, были орудием пытки, особенно для транспорта с относительно жесткой подвеской.    Гватемала в этом смысле являла почти полностью противоположенное зрелище. Во-первых, конечно, дороги. Это были, черт возьми, настоящие, правильные асфальтированные дороги – кое-где в Америке бывают и много хуже. Ли проехал через несколько деревень и небольшой городок. Улицы везде были чистыми, засажены деревьями, явно недавно, вдоль тротуаров – невиданное дело! – тянулись свежеразбитые газоны. Везде шло строительство – от нечего делать, по обеим сторонам дороги Ник насчитал больше 40 строек, как жилых зданий, так и явно индустриальных по назначению. Народу на улицах было немного, просто потому, что день был рабочий, и взрослое население было занято. Однако, те немногие прохожие, которых цеплял внимательный взгляд Ника, производили совсем не такое, как Мексике, впечатление. Вроде бы, те же самые смуглые люди, метисы и индейцы, но одеты чисто и прилично, дети все – в новенькой школьной форме, явно спешат в школу или из неё, скотины и бездомных животных на улицах не видно. Походка, осанка, взгляд – даже это отличало гватемальцев от мексиканцев. Мексиканцы, откровенно говоря, выглядели … какими-то забитыми, сгорбленными и подавленными. Гватемальцы же держались со спокойным достоинством, без малейших признаков страха перед кем-либо и судьбой, их часто можно было увидеть улыбающимися. Чувствовалось, что ещё совсем недавно это была очень бедная страна – он также чувствовались и большие перемены, которые тут произошли. Магазины блестели чисто вымытыми и ярко украшенными витринами, на улицах и на трассе попадалось множество грузовиков и легковушек непривычных марок – видимо, русских, гэдээровских, чешских или, там, китайских.    Ли чувствовал интерес Фрезеров, и всячески старался рассказать сразу обо всем, что им доводилось увидеть, из-за чего рассказ у него получался сбивчивым и путанным, но все равно, интересным.    – После революции тут все по-другому! Устроили школы, больницы. Для стариков – пенсии. Всех, от мало до велика, заставили учить грамоту. Вы не поверите, товарищи – сколько народу сразу записалось, так многие хотели научиться читать! В городах строят заводы, кое-какие уже запустили. Там трактора собирают, уборочные комбайны, прочую хрень… Сами видите – вот это тут типовое народное коллективное хозяйство. Ну, вроде сельской коммуны. Видите: там парники, а это хлебное дерево. Вкусно? Ну, как. На хлеб, на самом деле, совсем не похоже, но есть можно… А это – свиноферма, очень современная, там все автоматическое, ну, я в этом мало понимаю, конечно… Чем откармливают? Так бананами же. Тут бананов – видимо-невидимо. А это – крахмальный завод, на нем ещё искусственный рис делают. Его китайцы любят… Много народу из молодых уезжают учиться, а здесь много иностранцев работает, Корпус Мира, слыхали? Нет, я-то не из этих. Я от кубинской армии, консультирую местных по поводу их границы. В Морской Пехоте я был спец по радарным установкам. Но они тут совсем не такие, как у нас. Поэтому меня переучили на бойца коммандос. Я ещё думал – какой из меня, к черту, «коммандос»?! В Морской Пехоте у меня вечно были проблемы – то винтовка на посту сама собой выстрелит, то ещё что. Нет, в Ливан я не попал, хвала господу! Служил на Тихом Океане. А тут, вроде, ничего, получается. На севере-то, с мексиканцами, ещё куда ни шло, довольно тихо. Вы же проезжали Чьяпас? Там живут одни бедняки, а они по убеждениям сапатисты. Кто это такие, «сапатисты»? Да я и сам толком не знаю, какие-то мексиканские вроде как коммунисты, только повернутые на ихних индейских штучках… Они нас предупреждают, каждый раз, когда ЦРУ какую-то гадость планирует. А вот на юге – там сливай воду, наёмники чуть ли не каждый день вылазки устраивают. Собственно, мы им и помогаем там, у наших барбудос большой опыт… Сами были партизанами. Что делаем? Да все! Местным оружие раздали, посчитай всем. Но они – не солдаты, только числом и берут. Ну, вот мы их и учим. А, что? Да, сюда езжу и в Никарагуа ещё. Но это военная тайна! – Ли снова жизнерадостно рассмеялся, – На границе все просто. Ставим на тропах сейсмические датчики. Как мигнет у нас лампочка – мы выдвигаемся на позиции. У нас винтовки с ночными прицелами. Подпускаем наёмников поближе – и валим. Как на складе, рутина! Только позиции меняй почаще, потому что дульная вспышка выдает. На какую дистанцию? Ну, это как когда, но вообще, в прицел примерно ярдов до трехсот вполне сносно видно. Кстати, не ярдов, а метров. Вы, вообще, привыкайте, на Кубе ни дюймов, ни футов, ни ярдов не осталось – только метрическая система. И американского языка почти никто не знает: учите испанский и русский, хоть немножко. Кубинцы в ВЭС ещё не входят, но уже готовятся, все стандарты принимают, а там технический язык – русский… Так, а вот мы и приехали…    Аэродром был небольшим, но хорошо оборудованным: с новыми ангарами для самолетов, плоским приземистым зданием аэровокзала, на удивление длинной взлетной полосой, выложенной бетонными плитами. Возле терминала стояла пара раскрашенных в яркие цвета пассажирских «Дугласов» и видавший виды С-119 Flying Boxcar с индийскими опознавательными знаками.    Ли помог Фрезерам собрать вещи, и вновь пожал обоим руки.    – Когда будете устраиваться на Кубе, спрашивайте Ли Освальда! Мы с женой живем в Гаване, я после командировки всегда пару недель отдыхаю. К тому же, вы же члены СРП? О, вы тоже, мэм! Ну тем более, здорово. Вот, я тоже, так что на собраниях ячейки уж точно увидимся. Мария тоже будет рада! Она работает в больнице, медсестра, у неё скользящий график. В общем, мне кажется, мы славно поладим! А теперь – пока! Ваш самолет – вот тот, красный с желтым хвостом. Вот билеты, черт, чуть не забыл… О'кэй, простите, но я уже опаздываю на службу.    Распрощавшись, он убежал к машине, оставив Ника и Салли перед зданием аэровокзала.    – Интересно, он таким же был шебутным в Америке? – задумчиво спросила вслух Салли, – Странный парень. Говорит, что из Нового Орлеана, а говор – как у заправского янки…    – Он же сказал, что жил в Нью-Йорке в детстве, – заметил Ник, – А вообще, самое интересное ты заметила?    – Что именно?    – А то самое. Он даже не на секунду не заподозрил, что мы можем, вообще-то, ещё и отказаться от переезда.    Перелет получился не только долгим, но и весьма тяжелым. Погода, над Гватемалой – просто замечательная, над Карибским морем сильно испортилась, и «Дуглас», ярко раскрашенный снаружи свежей краской, но весьма древний по возрасту, порядком помотало, так что бумажные пакеты, которыми запаслись Фрезеры, оказались весьма кстати. Внимание Ника обратило то, что почти все пассажиры были, как и они сами, американцами. Лишь на самых передних местах сидели некие скромные личности с индейской внешностью, остальные же были белыми, и выглядели весьма разнообразно – некоторые походили на интеллектуалов, другие, скорее, на работяг с завода. Здоровый, как «черный ангус», парень, занимавший сидение прямо перед Ником, переговаривался со своей соседкой, яркой фигуристой блондинкой, с невозможным акцентом, какой можно услышать в Техасе или Аризоне. Вообще, пассажиры ехали, преимущественно, парами. Обособленно держались двое чернокожих, парень и девушка, забившиеся на самые последние сидения в хвосте, и все время настороженно ловящие чужие взгляды. Скорее всего, в Штатах эти успели набедокурить, вот и нервничают, подумал Ник.    – А ведь тут, кажется, почти все приехали так же как мы… Посмотреть. – заметил он норовящей прикорнуть у него на плече Салли.    – А что тут удивляться? – фыркнула супруга, – Думаешь, мы одни такие горемыки?    – Ага. Забавно будет, если мы летим с будущими соседями, – улыбнулся неожиданной мысли Ник.    – Ты что, уже настроился остаться? Вроде бы, у нас был план развеяться на тропическом острове, попить рому и обратно, в Илион, стволы нарезать? – хмыкнула Салли.    – А вдруг, это на самом деле – шанс? – спросил Ник.    – На что бы, интересно?    – На то, чтобы сделать что-то настоящее, на что же ещё, – вздохнул Ник, вспоминая всю свою прошлую жизнь. Картинка обновляющейся Гватемалы не исчезала из его памяти, несмотря на тряску старого самолета и поскрипывания его уставших шпангоутов и стрингеров в каждой воздушной яме…       С того дня прошло два месяца. Ник, Салли и Джозеф как раз обживали новый дом в городе Ольгин, что в долине Маябе, который, по задумке кубинского правительства, стал главным промышленным центром этой части острова.    Тут были сосредоточены сразу несколько разнообразных производств: завод по сборке сельскохозяйственной техники, инструментальный завод (в специальном цеху которого и работали Ник и Салли), вагоноремонтный цех, а также возводились корпуса будущего станкостроительного завода и фармацевтического комбината.    К концу осени 1960-го на Кубу прибыло уже довольно много американских коммунистов, и большинство из них местом работы и поселения выбирало, как раз, Ольгин. Причина была проста: иностранные специалисты по сельскому хозяйству, в большинстве своем, прибыли на остров раньше, из Европы и России, и были расселены по всем провинциям, где сейчас вовсю внедрялось новые культуры и строились животноводческие фермы. Американцы же, большей частью, были представлены индустриальными рабочими и инженерами, и, хотя в сельском хозяйстве современного типа им тоже находилась работа, основным направлением правительство Кастро назначило им именно индустриализацию Кубы. Соседями Фрезеров по поселку были рабочие-станочники, металлурги, технологи и фармацевты.    Сам поселок, кстати, вполне отвечал американским представлениям о том, как должен жить приличный человек из пресловутого «среднего класса», а по качестве строительства на голову опережал обычные для США пригороды, в которых преобладали каркасно-щитовые конструкции. Он был застроен двухэтажными домами в популярном европейском стиле «таунхаус», на прочных ленточных фундаментах, из полых цементных блоков. Все основные элементы конструкции производили на вновь построенном заводе, поточным способом, и после того, как были готовы фундаменты, возведение самих домов занимало дня два-три, вместе с укладкой кровли. Квартира Фрезеров в полтора раза превосходила отцовский дом в Илионе по площади, при этом она была оснащена всеми удобствами, разве что канализации, как таковой, не имелось, и каждый жилой блок был оснащен собственным септиком. Ник долго не мог взять в толк, зачем на Кубе, со здешним климатом, строить столь капитальные сооружения, если можно ограничиться фанерой, минеральной ватой и сваями? Но, вскоре, один из соседей, Джек Линкольн, который как раз был инженером строителем, объяснил ему, что к чему. Во-первых, на Кубе нередки тропические ураганы. Легкие постройки во время них разносит в щепки, а то и вовсе уносит в небо, как домик Элли из Канзаса, в чем неоднократно могли убедится и жители прибрежных районов США, – Флориды, Луизианы и Техаса. Кубинцы страдали от них не меньше, если не больше. Прочные и тяжелые сооружения урагану были уже «не по зубам», и, если прочно закрыть ставни на окнах и двери, в них вполне можно было безопасно пересидеть непогоду. Во-вторых, толстые стены из цементных блоков лучше, чем легкомысленные стенки из фанеры, держали тепло, благодаря чему в этих домах было вполне прохладно, даже жарким летним днем. Подобную «технологию» освоили ещё испанцы в колониальный период, и она оставалась более чем актуальной по сей день, тем более, что кондиционеры на острове были, пока, редкостью, из-за нехватки электричества, и стояли, главным образом, в производственных помещениях. Даже кубинские лидеры, оба Кастро, Камило Сьенфуэгос или, там, Эрнесто Гевара, – и те, поголовно отказались от использования кондиционеров, хотя в правительственных зданиях они были. Наконец, на Кубе пока почти не производили привычных материалов для каркасно-щитовых конструкций. Тут не было ни местной фанеры, ни минеральной ваты, ни пенопласта, ни шифера. В результате, при наличии современного цементного завода, капитальные сооружения ещё и обходились дешевле, и именно их строили по всему острову для всех нуждающихся, а вовсе не только для избалованных комфортом иностранцев.    Впрочем, Ник и Салли, как раз, никаким особым «комфортом» избалованы не были. С момента переезда, единственное, чего не хватало обоим по настоящему, была собственная легковая машина. Несмотря на поставки автобусов из стран ВЭС, которые тут ездили исключительно на спирту, перемещаться по острову в выходные дни было, по-прежнему, довольно тяжело, – имеющиеся маршруты не справлялись с пассажиропотоком, поэтому салоны автобусов и вагоны поездов были вечно забиты под самую завязку.    Трудностей, конечно, хватало. Цены на Кубе были возмутительно низкие. Чаще всего, заработанные деньги было просто не на что особо тратить. С другой стороны, имелся дефицит, практически, всего – что и неудивительно для бедной страны с монокультурной экономикой, где едва начали диверсификацию производства. Очень не хватало обычного ширпотреба: тканей, обуви, средств гигиены, в общем: вещей простых, грошовых, но которых на изолированном острове взять было, практически, негде. Американцев предупреждали об этом, и все они, отправляясь на Кубу, брали с собой изрядные запасы. Но, во-первых, многое тут же уходило на подарки местным коллегам по работе, вновь образующимся друзьям и знакомым. Большая часть коммунистов не были жадными по характеру, и это играло с ними злую шутку очень скоро. Во-вторых, всегда находились вещи, которые взять с собой из Америки как-то забывали, и которых потом остро не хватало. Ну и, наконец, много ли можно унести в ручной клади, даже если нагрузиться под предел, допустимый для перелета?! Отчасти проблема эта снималась, по ходу жизни. Во-первых, с заключением договоров со странами ВЭС, на Кубу стало поставляться все больше и больше товаров оттуда – ткани из Китая и Индии (великолепные, по словам Салли, куда лучше, практически, всего, что можно купить в США), обувь «Батя» из Чехословакии, бытовая химия из Польши, Болгарии и СССР, и многое другое. К удивлению Ника, на острове было весьма много телевизоров, причем, и по качеству изображения, и по дизайну явно куда более современных, чем американские. Весьма распространены были среди кубинцев и другие, невиданные на материке вещи, вроде бытовых микроволновых печей советского производства, кухонных комбайнов, и тому подобного. Во-вторых, налаживались и собственные кубинские производства. Даже сам Ник, за те недели, которые ему довелось уже проработать на острове, его привлекали для монтажа, наладки и запуска самого разнообразного оборудования: от ткацких станков, предназначенных для производства ткани из бамбукового волокна, до чехословацкой линии для снаряжения патронов стрелкового оружия.    С продовольствием тоже имелась определенная напряженка. Основным блюдом кубинцев, как и до революции, оставались самые простые вариации на тему отварных, жаренных или тушенных бананов, юкки и бататов. Рыбы в меню горожан почти не было вовсе, а в сельских районах её почти невозможно было купить – ели только ту, что удавалось поймать самим. Для Ника это было удивительно, но, на окруженном со всех сторон богатым рыбой морем, острове рыболовство, даже прибрежное, были исключительно уделом кустарей. Нет, кое-где на Кубе рыбы поесть было можно. Так, например, путешествуя с женой и ребенком по острову в очередной из выходных, они поели замечательной, умопомрачительно-вкусной жаренной рыбы в крошечной кафушке для местных, в городишке Чивирико на берегу Карибского моря. Обед на троих, с пивом и двумя стаканами гуарапо со льдом (сока из сахарного тростника) для ребенка, там стоил что-то около доллара. Но не будешь же ездить в Чивирико каждый раз, когда захочешь рыбки, даже несмотря на то, что в Чивирико были в восторге от таких гостей! Умом Ник понимал, почему так – капиталисты, фактически владевшие островом раньше, совершенно не интересовались такими мелочами, как разнообразие повседневного меню тех безымянных рубщиков тростника, которые и составляли примерно 60% населения острова. Денег у этих людей почти никогда не было, поэтому никто специально для них не заводил ни животноводства, ни рыболовного флота. Этими вопросами озаботились лишь коммунисты, среди которых были и американцы: так, члены СРП, в свое время бывшие моряками, организовали кооперативную рыболовную артель вместе с заготовочными цехами, и уже начали, понемногу, снабжать население свежей, копченной и соленой рыбой, а также креветками и лангустами. Промысел этот был весьма небезопасным: на горизонте постоянно маячили американские сторожевики, готовые по малейшему поводу прошить «нарушителя» очередью из «Бофорса». Однако и среди свежеиспеченных рыбаков, что американцев, что кубинцев, трусов не держали: почти все американские коммунисты из артели входили, в свое время, в т.н. «морскую фракцию» СРП, участвуя в полярных конвоях в Мурманск, а кубинцы … кубинцы были просто кубинцами, и лишний раз продемонстрировать «гринго» свою храбрость им было лишь за счастье. Для промысла использовались конфискованные яхты кубинских и американских богатеев, оборудованные кустарно изготовленными снастями.    Кроме того, правительство вело переговоры с коллегами из ВЭС по поставке нормальных, современных рыболовных судов. Но, до их прибытия, надо было ещё дожить.    Другим предметом удивления Ника было местное сельское хозяйство. На цветущем острове с прекрасной почвой и замечательным климатом, как выяснилось, почти не выращивали овощей, выращивали очень мало фруктов и держали совсем мало скота. Правда, сразу после революции с этим начались подвижки – вновь организуемые коллективные хозяйства начали разводить кроликов, индеек и кур, высаживать помидоры, огурцы, перец, высаживать папайю, гуаяву, манго и авокадо. Но, пока что, рацион всех кубинцев, не исключая и приезжих, особым разнообразием не блистал, состоя, преимущественно, из черной фасоли, риса, юкки, бататов, и все тех же бананов. Единственным, чего стало много почти сразу, была крольчатина. Кубинские повара и домохозяйки, кажется, побили все рекорды изобретательности, сооружая из этих нехитрых компонентов все новые и новые блюда, стараясь хоть как-то разнообразить рацион. Впрочем, Ник крольчатину любил, а в Ольгине один из американских политэмигрантов, в бытности работавший поваром, открыл кооперативную закусочную, где сооружал из крольчатины чизбургеры, на взгляд всего семейства Фрезеров, не хуже тех, что едят в США.    Работа у самого Ника вышла, прямо скажем, творческая. Нравы на Кубе были, пока что, самые простые, и ещё тогда, в ту поездку с целью осмотреться, его пригласил к себе, не много ни мало, сам глава революционными вооруженными силами Камило Сьенфуэгос. Он, как и все прочие лидеры повстанческого движения, носил скромное звание «команданте», т.е., всего лишь, майором. Сьенфуэгос оказался совсем молодым парнем: ему не было и 30, и, несмотря на высокий рост и представительную внешность, которую, во многом, определяла окладистая черная борода, глаза его были молодыми, и выдавали в живой и быстрый ум.    – Стало быть, вы – оружейник? – просил команданте, после того, как угостил гостя кофе, предложил сигару (некурящий Ник отказался) и обычных расспросов о том, как Нику понравилась Куба, что он думает о ситуации в США, и какие, по мнению Ника, перспективы у «Нью-Йорк Янкиз» в нынешнем сезоне.    – Да, команданте, – с готовностью кивнул Ник, – Правда, опыт самостоятельного проектирования оружейных систем у меня небольшой. В основном, я занимался вопросами производства. Но этот опыт, все-таки, есть, и, счастью, главным образом успешный.    – Хм, – развел руками Сьенфуэгос, – Оружейного завода у нас пока, все равно, нет. Главные задачи у нас сейчас– привести в порядок то, что нам досталось от режима Батисты, и то, что удалось получить из-за границы. Думаю, уж вы понимаете, как важно, чтобы все образцы вооружения являлись частью единой унифицированной системы, верно? Вот, я составил список. Тут перечислены, только по наименованиям, без наличного количества, все образцы стрелкового оружия, которые у нас сейчас есть. Что скажите?    Ник бросил взгляд на протянутый ему листок бумаги и молча поднял бровь. Что тут сказать? В принципе, каждый по отдельности, эти образцы были хорошими, ну, или, во всяком случае, неплохими. Но вот если их держать на вооружении одновременно…    От режима Батисты кубинцам досталось немало оружия, причем оно было довольно разношерстным. Так в довоенный период кубинская армия была вооружена винтовками Маузер, под испанский патрон 7 мм. Довольно большой запас этих винтовок имелся по сей день, вместе с несколькими пулеметами экзотической, но, в целом, хорошей мексиканской конструкции Мендосы, тоже под 7 мм патрон. Во время войны Куба ожесточенно «воевала с Гитлером», а потому получала по ленд-лизу много американского оружия – винтовок Спрингфилд М1903, Гаранд М1 и пулеметов Браунинг М1918 и М1919А1. В период, когда режим Батисты поссорился с янки, причем настолько, что те даже выказывали недвусмысленную симпатию «Движению 26 июля» Кастро, Куба налаживала связи в Европе, и вооружалась испанскими пистолетами, бельгийскими штурмовыми винтовками FN FAL калибра 7,62Х51, и пулеметами FN model D, под тот же патрон. Станковые пулеметы, по-прежнему, оставались главным образом под старый американский калибр. Бельгийского оружия было получено довольно много, последний корабль, нагруженный оружием и боеприпасами из Европы, французский «La Coubre», прибыл уже в марте 1960-го. Что характерно, в порту Кубы его заминировали агенты ЦРУ, и лишь благодаря спецоперации Коминтерна удалось избежать потери груза (АИ, в реально 4 марта судно взорвалось и утонуло, груз, кроме нескольких ящиков гранат, был потерян). После этого американцы устроили французам и бельгийцам небольшой дипломатический скандал, и поставки из Европы прекратились окончательно.    Сотрудничество правительства Кастро с Коминтерном, а потом и прямо с СССР и другими странами ВЭС, вылилось, помимо прочего в поставку нескольких тысяч корейских копий ППС-43, пулеметов Горюнова СГМ, чехословацких ПП Sa. 23 и самозарядных карабинов Vz.52/57. Кроме того, из той же Чехословакии было «на пробу» закуплено около двухсот автоматов Vz. 58. Это было то, что удалось получить здесь и сейчас, особенно не имея выбора.    – Хм, – только и сказал Ник, все обдумав, – А для чего у вас производятся патроны, или, хотя бы, есть приличный запас?    – Ни для чего, – развел руками Сьенфуэгос, – Для всего понемножку. Больше всего было для Гарандов М1 и Спрингфилдов. Но как раз они были самыми ходовыми во время гражданской войны. Генерал Франсиско Табернилья Дольс, который возглавлял при диктаторе военное командование, считал, что запасов хватит, и не очень спешил с новыми поставками. Он был прав: его армии этих запасов, действительно, хватило, чтобы проиграть войну, а вот мы уже оказались на бобах. Больше всего, как ни странно, 9 мм патронов для испанских пистолетов «Стар», да и то, потому что полиция очень мало тренировалась, и вообще, мало их тратила. А вот, скажем, .45-го калибра для ПП Томпсона уже почти вовсе нет.    – А какой тип вы считаете лучшим? – спросил Ник, – Ну, по вашему опыту эксплуатации в военных и мирных условиях?    – В принципе, нам нравятся FN FAL, – ответил команданте, – Они не очень любят песок и пыль, но точные, под мощный патрон, из них можно стрелять далеко и уверенно поражать цели за тонкими деревьями или оградами. Лучшие наши части сейчас вооружены именно ими. Но их, к сожалению, не так уж много, и новые взять негде… Кроме того, они длинноваты, особенно для парней индейского происхождения, которые невысоки ростом. Чешские карабины тоже неплохи. Это что-то вроде русского СКС, только магазин отъемный. Не уверен, кстати, что это достоинство: наши милиционеры их все время теряют. Признаться, я и сам потерял один, на недавних учениях… Пистолеты-пулеметы брать не буду, это оружие сугубо вспомогательное. Лично мне больше всего нравится Томпсон М1928, но чешские и советские тоже показали себя, скажем так, неплохо. Из того, что нам было доступно, лучше всего отвечает задачам массовой армии чешский автомат Vz. 58. Но чехи сами ещё не перевооружились на него, и сейчас смогли продать только несколько сот, да и те со скрипом. Мы вооружили ими отряд специального назначения. Что бы вы могли нам порекомендовать?    – Ну… – задумчиво ответил Ник, прекрасно понимая, что это и есть основная часть собеседования на профессиональную пригодность, – Во-первых, вам, конечно, надо выбрать основную номенклатуру боеприпасов. Очевидно, что это будут винтовочный и пулеметный патрон, лучше всего, .30-го калибра. Выбор, по существу, между русским и стандартом НАТО. Я, лично, на вашем месте выбрал бы 7,62х51. Он более современный и лучше подходит для автоматического оружия, достаточно точный и мощный, к тому же, как я понимаю, вы успели получить этих патронов довольно много. Да, я думаю, вы ориентируетесь на стандарты войск ВЭС. Но, как известно, там сейчас пока тоже нет единого стандарта, и неизвестно, когда он будет. Поэтому, на первое время, пойдет и так. Кроме того, патрон для массового пехотного оружия. Я бы выбрал русский, образца 1943-го года. Ну и, наконец, пистолетный. Это было бы почти неважно, если бы у вас на вооружении не было столько ПП. А это, в свою очередь, тоже диктует выбор – опять же, русский .30 Токарев. Следовательно, вам нужны линии по производству этих трех патронов. Я понимаю, что ещё не прошел проверку, и не прошу точных цифр, но каких образцов винтовок у вас сейчас больше всего?    – Гарандов и Спрингфилдов, – улыбнулся Сьенфуэгос, – Потом идут чехословацкие карабины, потом FAL. Маузеров тоже много, но патронов к ним меньше всего. Ручные пулеметы мы используем только бельгийские, Модель D. Пулеметы станковые почти все старые Браунинги, и три сотни Горюновых на треногах.    – Гаранды можно переделать под 7,62х51, – заметил Ник, – Итальянцы так получили свою основную боевую винтовку. Но применительно к старому, а не заново производящемуся оружию, это дорого, и едва ли рационально. Спрингфилды – легче, вопрос, нужны ли они вам. Пулеметы – в принципе, без особых трудностей, был бы станочный парк. И Браунинги, и Горюновы. Чешские карабины я бы предложил немного переделать, чтобы к ним можно было присоединять магазины от Vz.58, на 30 патронов. В принципе, их наверняка легко будет переделать и так, чтобы они могли стрелять очередями. Может быть, чехи согласятся поставить хотя бы магазины? Таким образом, мы получим следующую систему вооружения: в основных частях у нас будут FAL и пулеметы под единый патрон. Из FAL можно отобрать лучшие по кучности и обучить пользованию ими стрелков-марксманов. Кроме того, к FAL можно наладить производство винтовочных гранат, это расширит возможности пехоты. В милиционных отрядах самообороны – карабины, как переделанные, так и оригинальные, если не будем успевать переделать все, и ПП, в соотношении 50 на 50. Это позволит им вести эффективный огонь и на дистанциях до 800 ярдов, и плотный подавляющий огонь вблизи. Кроме того, я бы предложил больше внимания уделять снайперам. Вы, наверняка, уже анализировали ливанский конфликт? Поддержанные огнем регулярных частей мобильные группы снайперов могут буквально парализовать действия противника, особенно если тот ограничен в маневре. Вот тут, как мне кажется, будут полезны и Спрингфилды, и Маузеры. Лучше всего их перестволить на прецезионные стволы под основной патрон, но, на самом деле, для обучения стрелков пойдут и оригинальные. Нужны будут прицелы и крепления для них. Лучше всего, что-нибудь европейское. Цейс, или Шмидт и Бендер. Но, в принципе, можно использовать и что-нибудь русского образца. Такие винтовки обойдутся не дорого, но в руках хороших стрелков, обученных должным образом, принесут большую пользу… А вообще, после переходного периода, я бы заменил весь этот хлам на оружие советского образца, под массовые патроны, которые примет ВЭС. С такой кучей образцов жить себе может позволить только очень богатая армия, вроде американской, да и ей придется несладко в случае большой войны.    Закончив речь, Ник ожидающе посмотрел на хозяина кабинета. Сьенфуэгос был поглощен собственными мыслями, и с задумчивым видом смотрел куда-то перед собой.    – В принципе, вы полностью отразили наши собственные планы, – наконец, признался команданте, – Если не считать идеи про переделку всех пулеметов под единый стандарт, и модификацию чешских карабинов. Нам бы такое просто не пришло в голову– никто на Кубе не сумел осуществить подобное, даже при наличии, как вы выразились, станочного парка. Про снайперские винтовки мы, конечно, думали. Но даже отобрать самые кучные и установить на них прицелы у нас сейчас некому. Уважаемый товарищ Фрезер! В любом случае, я рад был с вами познакомиться, и буду, тем более, рад, если вы, все-таки, захотите у нас жить и работать. А сейчас – прошу простить, мне надо обсудить все эти новые мысли с товарищами…    Вечером, в небольшом, но очень уютном ресторанчике на бульваре Прадо, с Ником побеседовал сам первый секретарь кубинской ячейки СРП, Фред Холстед. Раньше Ник с ним не встречался, хотя и был про него наслышан: человек Холстед был весьма колоритный. Ветеран войны, служивший в 101-й воздушно-десантной дивизии, он прошел высадку в Нормандии в «День Д», в первой волне десанта, потом «Маркет Гарден» и осаду Бастони, был трижды ранен, в последний раз, во время форсирования Рейна. На родине Холстед с треском вылетел из ветеранских организаций, когда открыто выступил против войны в Корее. На самых надуманных основаниях он был лишен и ветеранского образовательного гранта, положенного всем служившим во время войны за границей, а тем более, кавалером трех «Пурпурных сердец». Будучи уже в «черных списках», Фред постоянно подвергался арестам по поводу и без. Несколько лет, с 54-го по 59-й, он работал вышибалой в салунах на Среднем Западе (Холстед был больше двух метров ростом и весил чуть меньше 130 кг.), был профессиональным боксером и игроком. Подобный образ жизни осточертел Холстеду, по основной довоенной специальности – сварщику, настолько, что о переезде на Кубу он задумался сразу, как гражданская война на острове зашла в финальную стадию. Когда да него дошли слухи, что на стороне Кастро действуют коммунисты, причем, как из троцкистских групп, так и из Коминтерна, он отбросил сомнения, плюнул на все, и приехал воевать на стороне революционных отрядов. Война уже заканчивалась, но он успел поучаствовать в боях за Санта-Клару, после чего так и остался жить в Гаване, заняв предложенный ему пост капитана воздушно-десантных войск Кубы. Учитывая воинские звания высших руководителей страны, это было весьма серьезное назначение, даже несмотря на то, что, собственно, воздушных десантников на Кубе в 1960-м было всего одна рота, а парашютов у них было пять штук, и те учебные. За год с небольшим Холстед стал в Гаване почти своим. Его знали, кажется, абсолютно все кубинцы, от братьев Кастро, и до последнего рубщика тростника, он был на короткой ноге практически со всеми американцами, из тех, кто переехал на Кубу после революции или остался, приветствуя новый режим. Хемингуэй тоже неплохо его знал, они часто выпивали вместе, и в подпитии писатель постоянно подначивал Холстеда на боксерский поединок, настаивая на том, что, несмотря на возраст, форма у него ещё отличная. Поэтому Фред, с некоторых пор избегал таких попоек, отлично понимая, чем такой поединок может закончиться, и не имея ни малейшего желания войти в историю, как убийца знаменитого литератора.    – Сьенфуэгос остался весьма высокого мнения о вас, Николас, – низким звучным голосом, натренированным публичными выступлениями и строевыми командами, сообщил Фред, – И, по правде говоря, человек вроде вас, из тех, кто понимает, что оружие – это не только средство выбивания мозгов из ближнего своего, но и сложное техническое изделие, нам тут очень нужен. Я сам, к примеру, смыслю в этих пушках довольно мало. Как вы находите Кубу в целом?    – «Бедненько, но чистенько», – проворчал Ник, без особого удовольствия отпивая из своего бокала. Ник вообще был мало расположен к употреблению алкоголя, считая, что от этого и рука становится менее твердой, мешая выполнять тонкие операции, и ум притупляется, – Лучше, чем я ждал, хуже, чем могло бы быть, если этим прекрасным местом распоряжались те люди, которые на нем трудятся.    – Очень трезвое суждение, – оценил Холстед, – Примерно то же самое подумал я в свое время, когда только приехал. В армию я вас не зову. Во-первых, надеюсь вас это не обидит! Вы ещё не прошли проверку контрразведки. Во-вторых, служить в кубинской армии американцу не просто, знаю по себе. Родина паршиво с нами обошлась, но отнюдь не каждый сможет стрелять в своего земляка, морского пехотинца или парашютиста. А такая перспектива, увы, вполне реальна.    – Мне всегда казалось, что если американцы захотят захватить Кубу, они всегда смогут сделать это из Гуантанамо, разве не так? – удивленно спросил Ник, – Поэтому я и считал, что наши власти, видимо, этого в действительности не особо хотели бы.    – Не совсем так, – улыбнулся Холстед, – Кубинцы внимательно следят за Гуантанамо. Стоит там появиться явным признакам подготовки к вторжению, как базу распашет артиллерия, а с моря путь закроют морскими минами. База слишком мала, чтобы вместить достаточные для вторжения силы. На самом деле, их там мало и для защиты базы, если бы кто-то решил скинуть их в море. Снабжение её по морю, одновременно удерживая и расширяя плацдарм, будет делом крайне рискованным, малыми потерями и быстро тут не оберешься… Нет, Эйзенхауэр не трогает Кубу, обходясь блокадой по причинам, далеким от гуманизма и соблюдения международного права. Просто это выльется в слишком кровавую, слишком тяжелую, и слишком непопулярную в стране операцию. Если бы они могли прихлопнуть нас в один присест – они не сомневались бы ни минуты.    – Так от кого же вы так усиленно готовитесь защищаться, Фред? – удивился Ник, – Простите уж, если мои вопросы покажутся глупыми. Я, на самом деле, мало следил за политикой последние годы – слишком много было работы.    – А ничего. Мы тут отлично понимаем, что Куба – это всего лишь маленький закоулок мира, которому просто не повезло с расположением, – улыбнулся Холстед, – А реально боимся мы наших же, кубинских контрреволюционеров. Вы ведь уже, наверное, слушали о гусанос?    – Да, разумеется, – кивнул Ник, – Я думал, что это местные так наших, американских буржуев и шпионов кроют…    – Так и есть, хотя и не совсем. На материке сейчас скопилось несколько десятков тысяч тех, кому революция на Кубе была поперек горла. Собственники плантаций, недвижимости, и их клиентела, члены семей и верные слуги. Вот этим-то, действительно, очень бы хотелось вцепиться нам в горло. И деньги у них есть, – вздохнул Холстед, – Помимо всем известных Бакарди, полно и других инвесторов. Собственно, Бакарди, как мне кажется, нарочно держаться на виду, чтобы прикрывать основных. Это, конечно, Даллес, у которого пара пальцев засунуто в каждый, полное чувство, пирог в этой части света, это Рокфеллеры, Делано, Аркетты, Хилтоны, Кохи, Карнеги и другие. Люди с большими деньгами, которых в один прекрасный день взяли, и лишили их владений… Вы ведь уже беседовали с Кастро?    – Да, он принял нас с Салли вчера, – кивнул Ник, – Очень приятный человек, был с нами очень радушен.    – Вот, – кивнул Фред, отхлебывая свой ром, который он пил самым невозможным, пиратским, способом: безо льда, без колы, и вообще без ничего, – Фидель очень приятный мужик. И Рауль тоже молодец. И Камило, и другие. Отличные парни. Но коммунисты из них из всех, – прямо скажем, как из говна пуля. Так было ещё совсем недавно, Николас! И так бы оно и осталось дальше, если бы наши толстосумы имели бы чуточку терпения и на чуток меньше чванства.    – В чем оно выражалось? – с интересом спросил Ник.    – Да в том самом. «Никаких реформ!» – орали они. «Собственность священна! Поэтому – никаких конфискаций! Молодцы, что убрали Батисту, нам этот сукин сын тоже не нравился. А теперь – обратно в стойло и слушать, что велит хозяин!». Я не шучу, Николас, почти так все и было. Естественно, что с таким народом, как кубинцы, так разговаривать нельзя, но разве же нашим богачам было дело до каких-то там особенностей народного менталитета? Для них кубинцы – поголовно, тупые дикари, и от них требуется только сахар, киски в борделях и прислуга в казино. Все! Можно сказать, что в коммунисты все мои товарищи-кубинцы, все, кроме Гевары, заделались с подачи буржуев, и благодаря буржуйской дури…    – Вы хотите сказать, что Кастро, Сьенфуэгос и другие неискренни в своих симпатиях к нам?    – Нет, с чего вы взяли? – удивленно поднял бровь Холстед, – Они искренни. Но их симпатию вызывало, поначалу, не то, что мы коммунисты. А то, что мы не рвачи, мы не гонимся за корыстью, не лезем поближе к деньгам, и приносим реальную пользу. Именно это обернуло их к нам, а не внутренние убеждения, во всяком случае, в первую очередь это. Кастро были, оба, вполне обычными буржуазными демократами. Мальчики из хорошей семьи, что вы хотите… Сьенфуэгос – из рабочего класса, и с хорошей закалкой, из него вышел отличный солдат, но он слишком молод, и, откровенно говоря, маловато читал. ещё недавно он был скорее, анархистом по убеждениям, и, говорят, отговаривал Фиделя иметь дело с русскими, потому что те «предали Махно и подавили Кронштадт»! – тут Холстед оглушительно засмеялся, – Но сейчас все они, – практически, коммунисты. А через пять-десять лет будут и фактически, если дело пойдет так же, как сейчас. Что до гусанос… Они не рассчитывают ждать ни пять, ни десять лет. Они готовят вторжение. Некоторое время они тренировали свои отряды в США, на базе морской пехоты в Куантико. Потом – в зоне Панамского канала и в Гондурасе. ещё год назад они рассчитывали развернуть против нас партизанскую войну, забрасывая организаторов подполья и террористов. Но с этим у них вышел облом. За прошлый год мы ликвидировали четыре группы диверсантов, захватили много оружия, из США и с Доминиканской республики, много взрывчатки, и даже один самолет, который неудачно сел, доставляя группу. Арестовали несколько десятков диверсантов. Мои парни тоже в этом участвуют, мы, десантники, главный мобильный резерв министерства государственной безопасности. Словом, скоро они поймут, что так с нами не справиться – и попробуют нас на прочность.    – Вы так спокойно говорите про это, – заметил Ник, – Будто за этими… гусанос, стоит не Америка, и вы не знаете, какова её мощь.    – А что толку переживать раньше времени? – резонно ответил Холстед, – Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Поверьте, я войны хочу меньше, чем кто-либо на этом острове – а на этом острове дохрена кто, ответственно заявляю, нюхнул войны полной грудью, и сейчас поискать надо ещё более миролюбивых людей. Но, Ник, между нами: не завидую я тем, кто попытается лишить кубинцев их завоеваний. Да, они бедные люди, вооруженные черте чем, и одетые, как форменные чучела. Да, тут 22% взрослого населения безграмотны, как морские ежи: такая уж вот при Батисте была система образования. Но, поверьте, когда гусанос решатся и сунутся сюда, им жопу на глаза натянут, раньше чем вы успеете сказать: «Бинго!»       Этот разговор, и все увиденное своими глазами, изрядно убедили Ника. В конце концов, ясное дело, он подтвердил свое желание остаться, и сейчас, в Ольгине, делом доказывал, что способен не только на разговоры, одновременно организуя переделку пулеметов, карабинов и снайперских винтовок под единый стандарт. Кроме того, на него возложили дело, в котором Нику пришлось разбираться на ходу: запуск патронных линий и отработку основных типов боеприпасов. На Кубе было немало меди и цинка, и их уже начали выплавлять, но пока все компоненты патронов были привозными. Впрочем, никого это, кажется, не расстраивало: латунный прокат, свинцовый стержень, капсюля и порох закупать за границей было намного проще, чем готовые боеприпасы.       Хватало в жизни и трудностей. Ник, например, никак не мог привыкнуть к манере работать своих подчиненных. С большим трудом, частенько прибегая к авторитету самого Сьенфуэгоса, он добился явки рабочих-кубинцев на свои места вовремя, то есть, к 8 часам утра. До этого они в совершенно произвольном порядке приходили в промежутке между 7 и 11 часами, а могли явиться только к обеду, поскольку бывали заняты какими-то очень важными домашними делами (например, с энтузиазмом исполняли супружеские обязанности в честь серебряной свадьбы). В полдень, после обеда, вся Куба ложилась поваляться в гамаке со стаканом лимонада, вне зависимости от того, насколько ответственная работа стояла на повестке, и нередко этот отдых затягивался на два-три часа. Когда Ник впервые с этим столкнулся, он был так потрясен, что хотел немедленно уволить эту толпу бездельников, совершенно чуждых патриотизма. Но мастер цеха, Доминго Эстебас, испанец по происхождению, объяснил главному инженеру, что, во-первых, все кубинцы отдыхают пару часиков в обед из-за жары. Во-вторых, если уволить этих бездельников, есть риск других бездельников уже и не найти – в цех и так собрали лучших станочников Кубы, можно сказать, цвет, красу и гордость промышленного пролетариата острова. Ну, и наконец: прямо сейчас жаловаться и требовать массовых увольнений, все равно, некуда. Поскольку и директор завода, и команданте Сьенфуэгос, и команданте Кастро, и другие представители руководства, вне всякого сомнения, тоже валяются в гамаках, и к телефону нипочем не подойдут… Поэтому лучше камраду Фрезеру самому пойти в кабинет, да подремать от души в кресле, а если сон не идет – махнуть перед этим немножко рому с апельсиновым соком, отлично помогает… В конце концов, удалось придти к договоренности, о том, что сиеста не должна длиться больше полутора часов. Подобный подход рабочих, хоть и не без ворчания, но устраивал, хотя они и говорили, что, не будь на горизонте проклятых гусанос, против которых они и производили оружие, ни один приличный кубинец не согласился бы на столь безжалостную эксплуатацию.    Все соседи и знакомые Нику и Салли американцы, англичане, чехи, немцы и русские, работавшие с кубинцами, нет-нет, а жаловались на подобное отношение подчиненных и обучаемых к работе. Кубинцы, как и многие народы, многие поколения трудившиеся в условиях монокультурной экономики, имели привычку к тяжелому, самоотверженному труду. Но лишь в короткий период уборки урожая. В перерывах же между страдами, кубинцы предпочитали беречь силы, живя размеренно и неторопливо, проявляя склонность к созерцанию и спокойствию. Ни на какое досрочное выполнение плана рассчитывать не приходилось: пока кубинец был уверен, что у него есть некоторый запас времени, он пребывал в твердом убеждении, что торопиться не только неприятно, но и вредно. На любой вопрос Ника, в котором присутствовало слово «Когда?», неизбежно следовало знаменитый латиноамериканский ответ на все вопросы: «Маньяна!» (то есть, «завтра!», лаконичный вариант русского выражения про работу и волка) Оставалось надеяться, что кровожадные гусанос тренируются у себя в Гондурасе примерно в таком же режиме…    Другой сложностью было то, что Нику пришлось, прямо на ходу, учиться заново. Куба ещё не входила в ВЭС, но уже приняла все его промышленные стандарты: допуски и посадки, номенклатуру материалов, ГОСТы чертежей и так далее. Естественно, что Ник ничего этого не знал и никогда толком не изучал. Пришлось здорово попотеть, чтобы подобрать соответствия с привычной ему системой наименования материалов, оформления чертежей и эскизов, метрической системы с дюймовой. Помогало то, что эту адову работу, как выяснилось, уже проделали один раз русские и, отчасти, американские инженеры во время Второй Мировой, когда промышленность США выполняла советские заказы по ленд-лизу. Кто-то очень мудрый и предусмотрительный в СССР предвидел эти сложности, и на столе у Ника имелся марочник сталей и сплавов, с таблицами соответствия, и даже переведенный на английский. Но русский язык все равно пришлось учить, хотя бы примерно в тех же пределах, в каких медики изучают латынь. У Салли, работавшей, как и в Америке, на контроле, получалось лучше. Уже через месяц она довольно бойко беседовала на русском с временными соседями по поселку, семьей из СССР, в которой один из супругов был инженером с завода Ростсельмаш, а другая – агрономом.    Вообще, то, с какой скоростью тут делались дела, поражало. Несмотря на неспешный ритм жизни кубинцев, революция, хоть и, в значительной степени, силком, но заставила их встряхнуться и начать работать так, что, порой, уже американцы с них недоумевали. Так, очень быстро вставала на ноги фармакология, уже в конце 60-го начав выдавать на-гора первые партии антибиотиков, обезболивающих, противогрибковых и других дефицитных препаратов, производство которых в этой части света ещё год назад являлось железной монополией концернов США. Буквально на глазах росли теплицы, рощи хлебного дерева, автоматизированные и вертикальные фермы. Множились ухоженные городские районы с причудливой, но по-своему красивой архитектурой, ничуть не напоминающие обветшавшие старые колониальные кварталы. Кубинцы с любовью и очень тщательно делали все, что имело отношение к детям – строили детские сады, школы и техникумы, спортивные сооружения, больницы и детские площадки. Ник даже представить себе не мог, насколько важно для простых кубинцев бесплатное десятилетнее среднее образование – все таки, полагал он, 22% безграмотных взрослых, это не 80%, как было в Китае в начале века, и вопрос не так остр. Но он был очень острым, настолько, что право бесплатное получение всех ступеней образования было записано в Конституции. Однако, законы законами, а главное было в том, что кубинцы их последовательно реализовывали. Учились и взрослые: так, один из рабочих Ника, китаец по имени Фухуа Вонг, оговорился, как-то, что на курсы по ликвидации безграмотности записался его 70-ти летний отец, всю жизнь бывший простым прачкой.    Собственный отец Ника, кстати, тоже уже далеко разменял шестой десяток, однако на новом месте прижился неплохо. Работать под началом сына, он, правда отказался: как из того соображения, что в их трудовых отношениях заподозрят кумовство, так и просто сославшись на желание, хотя бы конце жизни, сменить занятие.    – Я всю чертову жизнь не видел ни черта, кроме этих винтовок! – с искренней страстью ответил он на вопрос сына, – Ты даже не представляешь, Ник, как они меня достали. Разреши уж мне заняться тем, что я буду делать с удовольствием.    В принципе, Гюнтер Фрезер мог вообще придаваться безделью, благо, кубинцы бы его в подобном устремлении полностью поняли и одобрили. Однако, это было не по душе самом старику, и он устроился во только что открытый индустриальный техникум, где, пять дней в неделю по три часа, наставлял будущее кубинской промышленности уму-разуму. В довершение ко всему, на тропическом острове Гюнтер почувствовал себя существенно лучше, к нему вернулось здоровье и жизнерадостность, о какой он давным-давно и думать забыл в Илионе. В сентябре 1960-го он огорошил Ника и Салли известием, что собирается … женится. Его избранница, сорокалетняя вдова по имени Розита, руководила кооперативным кафе в Гаване, и, по совместительству, была там шеф-поваром. Пышной свадьбы играть не стали, Гюнтер просто собрал вещички, и переехал к супруге в Гавану. Зато новоявленная мачеха Ника оказалась отличной бабушкой Джозефу, души не чая в парнишке, и проводя с ним столько времени, сколько позволяла работа…    За этими житейскими моментами Ник, даже, временами забывал о том самом разговоре с Холстедом, да и сам Фред при встречах никогда к нему не возвращался. А, между тем, зимние Карибское шторма несли, кроме запаха соленой воды и водорослей, и предвестия новых испытаний. В октябре гусанос впервые попытались высаживать на остров сравнительно крупные отряды, в несколько десятков человек с тяжелым вооружением. Эти попытки полностью провалились, пресеченные совместными усилиями кубинской контрразведки, армии и флота. Американские самолеты ежедневно нарушали воздушное пространство, сторожевые корабли и эсминцы задерживали или топили каждое судно, нарушавшее, по их мнению, блокаду. Товарищи Ника тоже чувствовали, что развязка близка, ведь каждый из них держал руку на своем рычаге механизма самозащиты острова. Ник, как оружейник, ощущал, что время ускоряется, особенно сильно, но и другие не отставали. Желание придумать что-то, чтобы надежнее защитить новый дом толкала их на интересные идеи и рационализаторские предложения. Так, на заводе сельхозтехники начали производить самоходные артиллерийские установки, на базе советского седельного тягача высокой проходимости ЗИС-151. Установка была не совсем обычной: она была смонтирована единым блоком в габарите стандартного контейнера, и включала в себя качающуюся часть советской гаубицы М-30, установленную на тумбовую установку кругового обстрела, небольшой кузов для расчета и боеприпасов, колесный ход и домкраты, на которые артиллерийская часть вывешивалась при стрельбе. Особенностью САУ была универсальность – блок с орудием и кузовом мог зацепить абсолютно любой контейнеровоз, как военный вездеход, так и обычный гражданский. В некотором роде, установка совмещала достоинства САУ и буксируемых пушек. Разработали её, совместно, американский коммунист, ранее работавший на заводе «Додж», и уже упомянутый ростовский инженер из СССР. Чуть позже они разработали на том же принципе ещё одну установку, на этот раз с артиллерийской частью дальнобойной пушки М-46, для нужд береговой охраны. Подобные «рацухи» сыпались во всех отраслях, от производства взрывчатки, до строящегося НПЗ и животноводства.    К Рождеству, будучи по делам в Гаване, Ник повстречал старого знакомца, Ли Освальда. Оба не особенно уважали пьянство, но по такому случаю решили изменить обыкновению, и выпить за встречу по стаканчику-другому мохито, тем более, Ли знал где-то неподалеку забегаловку, где коктейль смешивали просто чудо, как хорошо.    Забегаловка оказалась переполнена, и приятелям пришлось делить столик с довольно странной компанией – среднего возраста здоровенным англичанином по имени Иан Миллер, его подругой, девушкой лет 20 с небольшим, которая представилась как Ванесса Редгрейв, актриса из Лондона, ирландцем Дэвидом Муром, моложе Иана, и явно не таким «матерым», и (вроде бы) подружкой ирландца –худенькой и незаметной китаянкой совершенно неопределенного возраста, назвавшейся Лифэн У.    После первых тостов за знакомство выяснилось, что англичане были коммунистами из лондонской секции РСЛ, более того, все, кроме актрисы, работали в службе собственной партийной безопасности CASA. На Кубу их привело здоровое любопытство, и желание перенять опыт подпольной и партизанской борьбу у героических барбудос. В настоящий момент, всех их, как сидоровых коз, гонял Холстед и его инструктора-кубинцы в своей роте десантников, так, что выходные выдавались крайне редко, и это был, как раз, один из немногих таких. Но дело было не только в этом.    – Зачем вам такие навыки, к слову сказать? – простодушно спросил Ник, – В Англии они вряд ли применимы, если вы, конечно, не планируете записаться в ИРА всей тусовкой…    – Планируем, и уже записались, – твердо ответил Дэвид, безуспешно пытаясь, при этом, обнять за талию Лифэн, чему она весьма ловко воспротивилась, – Но дело же не в том. Мы сюда поехали по совсем другой причине.    – И по какой же? – благодушно спросил Ли.    – Тут совсем скоро будет хорошая драка! – с уверенностью, которой умеют проникаться только очень нетрезвые мужчины, ответил Дэвид, – Какой же ирландец пройдет мимо хорошей драки, скажите мне на милость?!    – Например, психически здоровый, – серьезным тоном предположил Ли, – Или, хотя бы, уже битый…    Дейв чего-то стал возмущенно рассказывать американцу, о том, как он много тренировался, чтобы выписать, уже, наконец, проклятым империалистам положенную порцию живительных тумаков, но Ник его уже не слушал.    Он думал о том, что будет делать сам, когда драка начнется.    В том, начнется она, или нет, он уже не сомневался.             С Марком Стейном Ник свел знакомство, что называется, по работе.    В тот день в цеху был форменный завал: в дополнение к основной работе, приехал сам Камило и обозначил новую задачу. А именно, срочно присобачить к десяти чешским Vz. 58 русские ночные прицелы НСПУ. Поскольку прицелы эти крепились на прицельные планки русского стандарта ПКЗ, следовало установить и их тоже.    Планки ПКЗ у Ника вызывали двойственные впечатления. С одной стороны, это было, безусловно, остроумное решение, позволяющее установить любую оптику на быстро устанавливаемом креплении, без необходимости повторной пристрелки оружия, и вообще, каких-либо заметных сложностей с кронштейном. Фактически, русские свой планкой и своими кронштейнами, прочными и надежными, начисто сняли необходимость привлечения оружейного мастера при эксплуатации исправной оптики и аксессуаров. С другой же стороны – планки были угловатыми, и норовили поцарапать руку стрелка, очень охотно собирали грязь и пыль, цеплялись за одежду и снаряжение, а, кроме того, придавали оружию противный вид, который Фрезеру, приверженцу традиционного оружейного дизайна, стоял поперек души. Сами русские снимали часть проблемы путем установки на неиспользуемые планки заглушек из древесно-полимерного композита, предохраняющих как руки стрелка от мерзких острых граней планок, так и сами планки от засорения. (Вообще-то острые кромки фрезерованных деталей полагается притуплять) Но на Кубу эти заглушки, почему-то, пока не присылали. Кроме всего прочего, размещенные поверх крышки ствольной коробки ПКЗ не позволяли использовать открытый прицел при присоединенной оптике. На взгляд Ника, это было серьезное упущение.    Поэтому все утро у Ника ушло на то, чтобы набросать схему будущих узлов крепления планок, прикинуть, как будет «сидеть» на автомате весьма габаритный и тяжелый прицел, с учетом удобства прицеливания и баланса оружия, и, наконец, изготовить несколько вариантов нового цевья и крышки ствольной коробки для чехословацкого автомата.    После обеда рабочие, как обычно, предавались сиесте, а Ник, так и не свыкшийся с привычкой спать днем, сидел у себя в кабинете, и чинил захваченный из дому примус, отказывающийся в последнее время стабильно работать.    Вошедший был высоким, атлетически сложенным мужчиной, с «породистым» лицом, похожий на актера Бориса Карлоффа. Одет он был хорошо, в светлые брюки, рубашку с короткими рукавами, при галстуке. Все это сидело на нем безупречно, и производило впечатление пошитого на заказ.    – Здравствуйте! – улыбнулся вошедший, – Я комиссар Министерства Государственной Безопасности Кубы. Меня зовут Марк, Марк Стейн.    При этом мужчина продемонстрировал Нику удостоверение в открытом виде, что на Кубе, вообще-то, было не особенно и принято: потому что даже не самому умному человеку понятно, что раз кто-то прошел через проходную завода, потом – через проходную секретного цеха, то этот «кто-то», видимо, не случайный прохожий.    – Здравствуйте, – кивнул Ник, откладывая примус, и напряженно размышляя, что от него могло понадобиться МГБ. Вроде – сижу, никого не трогаю… – Присаживайтесь. Лимонаду? Как хотите. Что у вас нам за дело, если не секрет?    – Я, в нашем ведомстве, в основном занимаюсь вопросами дел на материке, – пояснил Стейн, – Видите ли, время от времени, там вопросы приходится решать … довольно-таки радикально. В частности, сейчас у нас возникает ровно такая ситуация. Для её разрешения нам понадобятся бесшумные снайперские винтовки. Причем, по возможности, приспособленные для стрельбы ночью.    – Ну, это не большая проблема, – развел руками Ник, – Можно приспособить пару Спрингфилдов, из тех, что мы сейчас переделываем. Надо только снарядить партию дозвуковых патронов к ним, глушители Максима для них есть, их тут делали еще во время гражданской войны. Только вам придется согласовать вопросы с руководством революционных вооруженных сил: ночные прицелы у нас сейчас имеются в штучных количествах.    – Видите ли, – поморщился Стейн, – Нам нужны не совсем простые винтовки. Во-первых, они должны быть полуавтоматическими. С магазином не менее, чем на 10 патронов. Речь идет о засаде, в густонаселенной местности. Там надо будет очень быстро поразить несколько целей, времени будет совсем мало, враг не должен будет опомниться до того, пока все не закончиться. Во-вторых, они должны быть сравнительно компактными, так, чтобы их без труда можно было нести в небольшом футляре. Ну и наконец – они должны быть американскими.    – В каком смысле? – удивленно поднял бровь Ник.    – В самом прямом. Любой оружейный эксперт, который их увидит, должен будет с первого взгляда определить, что винтовки сделаны в США, американским мастером, из американских материалов. Если эксперт еще, к тому же, сразу заподозрит, по профессиональному «почерку», каким-то характерным технологическим приемам или решениям, конкретных мастеров, было бы совсем шикарно. Сразу оговорюсь – мы не собираемся подставлять невиновных людей. Важно просто качественно запутать след. Винтовок надо, как минимум, три штуки. Вообще, с учетом того, что стрелкам надо будет подготовиться к акции и немного привыкнуть к оружию, то, пожалуй, четыре. Да – стрелять будем не по американцам. Если для вас это важно.    – Жаль. Я бы лично, несколько человек, пристрелил с преогромным удовольствием. На какую дистанцию стрелять собираетесь?    – До двухсот ярдов. Возможно, через боковые стекла авто, или через оконные. В любом случае, надо, чтобы хороший стрелок попадал из этой винтовки в головную мишень на двести ярдов.    – Бронежилеты, каски, пуленепробиваемые стекла?    – Этого, скорее всего, не будет. А если будет – в любом случае, придется действовать иначе.    Ник задумался. Задачка была не простой, но интересной. Затем он взял из стопки чистый лист бумаги, шариковую ручку, и стал писать список. Он получился длинным, писал Ник минут, пять. Гость все это время терпеливо ожидал.    – Вот что нам потребуется, – коротко пояснил Ник, протягивая листок Стейну, – Возможно, будет нужно и что-то еще, но, я думаю, мелочи мы сможем найти и на Кубе. Сомневаюсь, что у нас будет так уж сложно раздобыть американскую по происхождению стальную трубку, или лист американского алюминия. А вот сами винтовки, пули, гильзы, порох, капсюля и прицелы – это придется добывать вам.    – Хм. Винчестер модель 1907-го года – не старовата ли она? – с сомнением спросил Стейн, – Если мне не изменяет память, ею пользовался еще «Мордашка» Нельсон.    – То, что нужно. Собственно говоря, её сняли с производства всего два года назад, – ответил Ник, – Разбирается на две части, быстро собирается. Магазин от 5 до 20 патронов, хорошая кучность, особенно для такого оружия, подходящая баллистика. К тому же, более американскую винтовку еще поискать надо. Ну, конечно, если вы не фанат оружия со скобой Генри.    – Когда я все это вам доставлю, сколько уйдет времени на изготовление, испытания и пристрелку? – спросил Стейн, не отрываясь от списка.    – Учитывая, что вы, вероятно, захотите соблюсти полную секретность – недели три. Просто потому, что мне придется все делать самому, в своей мастерской.    – Не обязательно, – возразил Стейн, – Вашим рабочим вполне можно доверять, они все давали расписку и находятся под повышенным вниманием МГБ. Поэтому, они вполне могут изготавливать отдельные детали по вашему указанию. Но сборку, пристрелку и прочую конечную доводку лучше, все-таки, сделать вам лично. Со своей стороны можете просить все, что хотите, лишь бы все получилось. Вплоть до государственных наград. Можете хоть сейчас составлять новый список… А прицел точно нужен именно такой?    – Да, раз не можем поставить русский, то нужен M3 Sniperscope. Я понимаю, что достать его будет непросто, но более старые прицелы, вроде Т-120 времен, Второй Мировой, начисто лишат наш стрелковый комплекс хоть какой-то компактности. А что до сроков – естественно, что постараемся сделать быстрее. Награды же – господь с ними. Мне бы пару десятков дополнительных станочников с опытом, и эти новые электроэрозионные станки, про которые я читал…    – Я поговорю с Кастро насчет станков и рабочих, – пообещал Стейн, – Значит, до встречи. Думаю, что все, что вам нужно, мы сможем доставить уже на следующей неделе.    Все потребное доставили даже раньше: через пять дней. Особенно Ника умилили, почему-то, тонкостенные стальные трубки – их привезли столько, что при желании, он мог бы построить аэроплан, причем не из худших. Хватило бы на что-то вроде английского истребителя «Глостер Геймкок». Собственно же станочная работа, испытания прототипов и конечной конструкции, заняло совсем мало времени – в понедельник утром начали, и, примерно к шести вечера вторника закончили.    – Винтовка простая, – пояснил Ник, передавая полученные в итоге всех изысканий образцы заказчику, – Она будет без всяких проблем стрелять патронами с дозвуковой скоростью пули, но только если дульная энергия будет не меньше 600 Джоулей. Наши патроны простые. Пуля – стандартная, весом 16 грамм, начальная скорость – 275 м/с. На дистанции 250 ярдов она по прежнему сохраняет энергетику около 350 Джоулей, это примерно 300 футо-фунтов. Достаточно, чтобы убить сурка, койота, белку весом до двадцати фунтов, ну или человека, если ему прилетит в убойную зону. Но, лично я бы, всегда стрелял в голову или грудь. Точность позволяет: патроны моего снаряжения имеют техническую кучность до дюйма на сто метров.    – А сколько выстрелов можно сделать без смены мембран в глушителе? – спросил Марк, с интересом, но, при этом, и с некоторой брезгливостью рассматривая полученное оружие.    – Примерно сотню, если без охлаждения и сплошным огнем. Мембран из резины в глушителе нет – я сделал глушитель примерно такой, какой стоял на британской винтовке «Де Лизл Коммендер» .45-го калибра. Винчестеровский патрон лучше: пуля тяжелее, баллистические показатели выше. Так что, вы получаете оружие куда более скорострельное, и с более высоким могуществом пули у цели. Стекла, во всяком случае, такая пуля пробьет без особых деформаций. Если речь про пулю полностью оболочечную, конечно, как эти. Пробивную способность можно и повысить, если использовать пули со стальными сердечниками. Но таких пуль никто в Америке сейчас точно не выпускает.    Марк лично произвел несколько выстрелов, показав неплохую сноровку: все мишени были поражены, причем, с первого-второго выстрела. Испытатель, привлеченный Марком, некий Гильермо, смуглый метис, похожий на мексиканца, отстрелял из новой винтовки куда больше – несколько сот патронов по мишеням в самых различных условиях. Его стрельба позволила выявить и некоторые недостатки комплекса: например, оказалось, что под большими углами возвышения винтовка дает задержки, поэтому пришлось регулировать возвратную пружину. В целом, все остались довольны: разве что сам Ник, втайне, был весьма раздосадован тем, что передовая американская наука, оказывается, оказалась решительно неспособна создать ночной прицел, хотя бы такой же по массе, как русский, созданный три года назад.    Как именно, кем и против кого, был применен созданный Ником «на коленке» комплекс вооружения, для него осталось загадкой. Но, когда лично он был удостоен аж ордена «Карлос Мануэль де Сеспедос», он понял, что, по всей видимости, пули прилетели точно в цель, и «зверь» был добыт достаточно солидный. Награду ему присвоили, как бы, по итогам сдачи РВС последней партии переделанных чешских карабинов, т.е., по совокупности заслуг. Но чутье подсказывало Фрезеру, что «специальное задание специальных людей» сыграло серьезную роль.    Вторая встреча с Марком состоялась чуть позже.    Дело в том, что к тому моменту Розита, мачеха Ника, развела достаточно бурную деятельность, направленную на скорейшую интеграцию Салли Фрезер в кубинское «высшее общество», которое, в соответствии с задачами революции, было скорее интеллектуальным, нежели профессиональным или, тем более, классовым. Поэтому теперь Салли очень часто вечерами уезжала в Гавану, вместе со свекровью, где либо слушали оперу, либо смотрели русский балет, приезжающий на гастроли, либо занимались еще какими-то, столь же непонятными Нику и загадочными для него вещами. За Салли там толпами увивались изящные кабальеро с напомаженными волосами и тонкими усиками, но Ник совершенно обоснованно считал, что скорее воды Карибского залива разверзнуться, нежели миссис Фрезер даст основания для ревности, и без малейшего интереса отмахивался от шуточек коллег на сей счет.    Сам же он, убедившись, что супруга с сыном и мачехой исчезали из виду, все чаще и чаще ходил в «Ред рэббит»: заведение, открытое Джеком Рэдом, коммунистом из СРП, который всю жизнь был поваром, и на Кубе так и не приучился ни к чему, кроме готовки. Впрочем, большая часть кубинцев и американцев-политэмигрантов, считали, что так даже лучше: а кто еще тогда, кроме Джека сделает нечто подобное? В «Рэд Рэббит» днем шла обычная работа кооперативного кафе, а вечером открывался бар, ставший, довольно быстро, местом притяжения всех иностранных специалистов Ольгина. Сам Ник, несмотря на нелюбовь к пьянству, приходил туда каждый вечер: там находилась кампания для кого угодно, люди беседовали на самые разнообразные темы, а, кроме того, ежевечернее устраивался так называемый «Интеллектуальный ринг», на котором состязались люди самых разных взглядов и профессий.    Правила «ринга» были простыми. Двое спорщиков, по очереди, выдвигали свои тезисы, а затем, также, в строгой очередности, высказывали аргументы в их защиту и контраргументы против оппонента. При этом судейская роль отводилась публике – каждый из присутствующих мог проголосовать, подняв большой палец вверх, или опустив его вниз. По итогам этого голосования (обычно, тщательный подсчет не требовался, поскольку большинство бывало подавляющим) арбитр выносил решение о присуждении очка одному из спорщиков. Тот же, кто проигрывал, напротив, получал отрицательную оценку. В случае, если оба спорщика не чурались употребления алкоголя, проигрыш сопровождался требованием опрокинуть рюмку заранее оговоренного напитка – чаще всего, неразбавленного рома. С одной стороны, подобная практика нередко приводила к тому, что оба оппонента изрядно надирались. С другой – это было весело, и вносило в споры новые, забавные моменты.    В тот вечер на ринг вышло двое коммунистов – один, член Партии Общественного Равенства с Цейлона, Селлапан Ананд, и китаец по имени Ханг Чжоу, член КПК. Оба были специалистами по выращиванию чая, и на Кубе, как раз, занимались организацией чайных плантаций. Спор у них вышел, тоже, своеобразный – как несложно догадаться, о том, чей чай лучше, индийский или китайский. Оба спорщика знали английский, и лишь изредка прибегали к услугам добровольных переводчиков, однако спор выходил какой-то не очень конструктивный.    – Ваши индийские сорта только для британцев и годны! – безапелляционно заявлял Чжоу, – У них нет ни вкуса, ни запаха. Стерильный чай, подумать только! Наследие колониализма, которого не гордиться надо, а стыдиться.    – Святая корова! – возмущенно восклицал Ананд в ответ, – И человек из страны, которую три раза силком заставляли курить опиум, мне рассказывает про колониализм! Да ваш чай, он, вообще, отдает землей, и пахнет, как куча торфа. Веками ваш чай считался худшим и самым дешевым во всей Азии, так нет! Вы втерли бедным европейцам про свои «традиции» с завариванием несчастной пиалы плохенького чая в течении часа, постарались залить им глаза экзотикой и красивыми иероглифами на упаковке. А на самом деле, ваш чай – просто мусор, который никто не сортирует.    – Наши чаи хороши и без этого. В Китае много людей, но рабов больше нет, – фыркнул Чжоу, – Поэтому некому обдирать по одному два листочка с каждого куста вручную, чтобы какой-нибудь вшивый лорд из Лондона насладился идеальным ровным цветом заварки. А кроме цвета, такой сбор ни на что не влияет. У вас же бедняков – как грязи, и на Кубе вы хотите развести то же самое. А кто еще сможет так работать, интересно мне знать? Явно не свободные люди. Кстати, а, вот, откуда вы взяли ваши саженцы?    – Саженцы мы с товарищами, по правде сказать, просто украли с плантаций капиталистов, – вынужден был признать Ананд, – Но они очень хороши, лучшие сорта, самые востребованные в мире и качественные. Что же до труда сборщиков – так, можно подумать, что под мудрым управлением КПК в Китае уже нет бедняков!    – Мы с бедностью боремся, а не поощряем её, распространением производств с большой массой труда низкой квалификации. Ну и, кроме того – зачем эти буржуазные условности, чтобы получить хороший чай? Хороший чай вполне можно вырастить и без столь тщательного отбора. Наши сорта появились не сто лет назад, и даже не двести, их выводили многие столетия. Если в массу убираемых листьев попадает один-два сухих, они не делают всю массу хуже. Так зачем же щипать их по одному, мучить людей сложной отбраковкой?    – Чтобы он был вкусный, странный вы человек! – разгорячился Ананд, – А что, просто платить сборщикам нормальные деньги вы не пробовали?    – Мы и так платим сборщикам хорошо, – пожал плечами Чжоу, – Разве вы слышали что-то про недовольных у нас? Я не слышал. После революции сборщик у нас зарабатывает выше среднего по стране. Но мы не хотели бы так использовать ресурсы. Например, в прошлом году по заказу нашего правительства, в СССР разработан механизированный чаеуборочный агрегат. По сути, автоматический комбайн для плантаций. Ведь подобные работы ведутся? – обратился китаец за поддержкой к советскому товарищу, инженеру с завода сельхозтехники.    – Ведутся, – ответил тот, – Макет показывали в Брюсселе еще в 1958-м. Но не стоит рассчитывать, что такие агрегаты скоро заменят ручную сборку. Собранный комбайнами лист имеет слишком низкое качество, главным образом за счёт большого количества посторонних включений. Это побеги, засохшие листья, посторонний мусор и так далее, вплоть до насекомых и мелких животных. Так что используется он либо для производства самого низкосортного чая, либо в фармацевтической промышленности.    – Ничего, для китайского чая – в самый раз пойдет! – удовлетворенно заключил Ананд, чем, естественно, вызвал новый виток перепалки…    Ник сидел в углу, пил мохито, в котором вместо рома была кола, и думал, скорее, о своем, нежели о предмете спора. Чай он не любил и весьма поверхностно представлял, чем китайский отличается от цейлонского. Марка он заметил чуть раньше, но решил не подавать виду: Марк был не один, а с красивым юношей-кубинцем, в хорошем добротном костюме, даже не лишенном доли лоска, что на острове в последнее время было не шибко и модно.    То, что Марк был, видимо, гомосексуалистом, Нику бросилось в глаза еще при первой же встрече – что-то такое, неуловимо иное, непривычное, присутствовало в его речи, манере держать себя и даже в осанке. Чуть позже, в разговоре с Сьенфуэгосом, это подтвердилось – не высказывая никак вслух свое отношение, Камило при упоминании Марка характерным образом поморщился. Но Нику не было до этого никакого дела: Марк был не из тех людей, которые суют свои предпочтения под нос всем и каждому, держался скромно, и со всеми людьми, независимо от полу, возраста и положения, держался совершенно одинокого. Для Ника этого было вполне достаточно.    Вскоре, юноша и Марк окончили беседу, пожали руки, и юноша устремился к выходу. Марк еще немного посидел над своим бокалом, затем подхватил его, и подсел к Нику.    – Добрый вечер, товарищ Фрезер! – дружелюбно поприветствовал он Ника, – Что, любопытная сегодня перебранка?    – Не особо. Обсуждают, чей чай лучше. Убейте меня, если я знаю между ними разницу, и, даже если она имеется в природе, что, скажите на милость, им мешает выращивать и тот чай, и другой, чтобы покупатель, дери его, сам решал, что ему брать – китайское сено, или индийское?    – Так они ровно это и делают, – улыбнулся Марк, – Сегодняшнее шоу поставлено исключительно вон для того джентльмена, видите, этот моложавый седоватый мужик в углу? Это представитель русского Внешторга. Оба наших знатных чаевода, по существу, соревнуются за его интерес, и интерес его подчиненных. Вопрос острый: для чая нужны уборщики, а на Кубе безработных, как вы знаете, уже нет. Поэтому организация плантаций (да и вообще любого стоящего дела) требует вложений: найма рабочих в других латиноамериканских странах, завоза оборудования, саженцев и тому подобного. Это будет, безусловно, выгодное для обоих сторон предприятие, но, чтобы заключить с русскими соглашение, требуется изрядно попотеть, они очень требовательные партнеры, и себе в убыток не работают.    – Весьма разумно с их стороны, – пожал плечами Ник, отпивая коктейль, – И кого они предпочтут, в итоге?    – В итоге – и тех и других, конечно, – безмятежно ответил Марк, – В России любят и китайский черный чай, и китайский зеленый, и цейлонский, и даже на «земляной» чай любители находятся, на русском Дальнем Востоке и в Средней Азии. Я иногда поражаюсь, насколько емкий рынок СССР. Он втягивает товары, услуги и вложения буквально как черная дыра. Неудивительно, что наши торгаши и толстосумы так ненавидят СССР – ведь русские их лишают рынка половины человечества.    – Кстати, а как вы сами оказались на Кубе? – с интересом спросил Ник.    – Переехал, – улыбнулся Марк, – С тех пор, как меня турнуло под зад прежнее начальство, Эдгар Гувер.    – Вы работали в ФБР? – удивленно поднял бровь Ник, – А я думал, вы тоже политический эмигрант, вроде всех остальных. Так вы не коммунист?    – Как сказать, – почесал нос Марк и отхлебнул из своего бокала (судя по запаху, его-то коктейль был самый что ни на есть аутентичный по рецептуре), – Начинал я вообще как антикоммунист. Правда, служил я больше по линии борьбы с преступностью, к счастью, мне не пришлось арестовывать бедолаг, у которых дома имелся томик Маркса или Мао, как многим моим коллегам. Собственно, именно борьба с бандитами меня и привела сюда.    – Интересный поворот, – проворчал Ник, больше из вежливости, видя, что Стейну хочется выговориться.    – Да не особо. Тут надо знать предысторию нашей… точнее, уже не нашей конторы. Как вы знаете, Гувер возглавил Бюро в 24-м, когда оно входило в Департамент Юстиции. Контора ему досталась в том еще виде. Я знавал кое-кого, кто там работал до прихода Эдгара – ни один из них не ездил на американской машине: сплошь на дорогих британских.    – «Сухой закон» многим чиновникам принес хорошие машины, – понимающе кивнул Ник, – И просторные апартаменты.    – Ну, это неизбежное зло. Там речь шла о делишках похуже. Многие агенты сами вовсю организовывали банды и создавали сети по торговле алкоголем, с полным циклом, от производства, до сбыта. У нас сейчас считается, что тогда поднялся, в первую очередь, «аутфит». Так и есть, но банды были, увы, лишь наемными работниками федеральных чиновников… Нет, я не утверждаю, что дело только в Бюро. Там все замазались, от прокурорских, до сенаторов. Но, так или иначе, когда Гувер пришел в контору, он, для начала, разогнал всю эту сволочь, до самого последнего человека. Всерьез никто не пострадал, все сохранили свои капиталы. Сейчас – сплошь уважаемые люди. Но работы лишились и вынуждены были заняться чем-то другим. А на их место Гувер стал набирать совершенно новых людей. Не только не связанных с прежним Бюро, но и вообще, с правоохранительными органами.    – Мне кажется, весьма разумно, разве нет?    – На свой лад, да, разумно. Эдгар тогда был молодым, ну и рассуждал соответственно: мол, не коррумпированных чиновников и полицейских в природе быть не может. Однако беда была в другом: в том, кого он нанимал вместо продажных. А критерии у него было, хе, скажем так, своеобразные.    – Что вы имеете в виду?    – Да ничего такого, про что сейчас не знают все заинтересованные, в сущности. У Гувера была личная слабость: он любил красивых молодых мальчиков-интеллектуалов. Особенно высоких стройных брюнетов. Ему было нужно, чтобы парни держались как джентльмены, носили безупречные костюмы, чтобы у них были идеальные ногти, и чтобы они не употребляли всяких там словечек белой швали и негров, вроде «покуда» или «почем». Такие вот критерии профессионального отбора. Одним из таких умных и красивых был и я, увы…    – А что тут плохого? – пожал плечами Ник. Ему случалось слышать и не про такою придурь работодателей. Один из его соседей, Билл Дженкинс из Нью-Мексико, рассказывал, как-то, на семейном барбекю, про свою последнюю работу в Штатах. Это было ранчо одного очень богатого человека, который подбирал ковбоев не только одного роста, но и одного цвета волос и, даже, глаз, так, чтобы они выглядели похожими на его собственных сыновей.    – Плохо было то, что мы ничерта не умели, – фыркнул Марк, – У нас были идеальные костюмы, галстуки и запонки, отличный почерк и гарвардский выговор, но мы не имели ни малейшего понятия о том, как вести расследования, как собирать улики, опрашивать свидетелей и оформлять все это документально. И, разумеется, никто из нас в жизни не держал в руках револьвер или, тем паче, «томми», и мы даже представить себе не могли, что будет, если мы встретимся нос к носу с человеком вроде Красавчика Флойда или «Мордашки» Нельсона. Гувер, кстати, ненавидел пушки. Одного парня, которого взяли на испытательный срок одновременно со мной, он однажды утром, перед планеркой, застал за чисткой револьвера. Парень вылетел с работы в тот же день.    – Своеобразный стиль руководства. Но, простите, кому и на кой черт нужен полицейский без оружия? Ведь именно пушка рождает политическую власть, как мне кажется.    – Он считал, что мы должны использовать силу нашего интеллекта. Одна беда – интеллектуалов среди нас тоже, на самом деле, почти не было… Некоторое время Гувер просто наслаждался своим «гаремом», мы вели долгие интеллектуальные беседы на планерках и всячески изображали бурную деятельность. Уже тогда мы стали, еще не особенно в наглую, фабриковать дела. Проще всего было сколотить дело на анархиста, коммуниста или негритянского деятеля: они нередко приобретали оружие, чтобы защищаться от правых, мало что понимали в настоящей конспирации и, среди «добропорядочных граждан», всегда находилось вдосталь желающих свидетельствовать против «красных» или «обнаглевших ниггеров». В сущности, именно такого рода успехи мы, большей частью, и могли предъявить.    – И вам не стыдно?    – Еще как. Правда, мне повезло: я всего лишь оформлял некоторые подметные документы. Ни разу не вел таких «расследований» самостоятельно. Ну, в силу молодости, конечно, а еще потому, что не был в большом фаворе у Гувера. По его мнению, я был хорош собой, но, все-таки, по нашим меркам, неотесан… Так вот. Поскольку предъявлять Департаменту юстиции одних только анархистов и прочую похожую публику мы никак не могли, приходилось еще бороться с преступностью. Но тут мы были совершенно беспомощны. Помните, наверное, этот период, «Расцвет грабителей банков»?    – Особо-то не помню, я был слишком мал. Про всех этих «Джонни» много болтали, конечно. Но подробности меня интересовали мало. Отец и дед, в общем, считали банкиров куда худшими грабителями, чем все эти гангстеры, вместе взятые.    – Так оно и было. Большую славу этим парням принес, как раз, Гувер. Он добился того, чтобы ограбление банка признали федеральным преступлением, и, соответственно, немедленно объявил «войну» грабителям. Для него они были настоящим спасением – к тому моменту его личную некомпетентность, да и всей нашей компании, уже невозможно стало скрывать.    – И как вы боролись с гангстерами, если не умели стрелять и вести расследования? Насколько я помню, тогда погибло много агентов.    – Как? Плохо. Очень плохо. Мы пытались шить им дела, как с политическими активистами. Но это слабо работало. В отличие от анархистов или социалистов, гангстерам было наплевать, сколько обвинений на них навешают. Они были в любом случае людьми конченными. Поэтому с ними важнее всего было выследить их и, простите, арестовать. Извиняюсь потому, что как раз арестовывать кого-то мы не умели совершенно. Оружие нам выдали, правда, но от этого эффективной полицией мы не стали. По сути дела, ФБР тогда была просто еще одной бандой, большой, но не самой крупной, и одной из самых бездарных, к слову сказать.    – В газетах про вас много писали. А еще продавали комиксы про похождения Гувера и Мэлвина Первиса. Это даже я помню.    – Комиксы заказывал сам Гувер. На свои деньги. Говорят, даже сам рисовал их, но это ложь, скорее всего. Я видел его рисунки, почеркушки на полях документов. Ничего общего по стилю. А газеты писали все со слов самого Гувера и Первиса.    – А на деле?    – А на деле всех, кого тогда действительно изловили, поймали местные копы. Вот среди местных копов хватало мужиков, умеющих держать пушку с нужного конца. Но тогда они не еще не научились посылать важных мальчиков с университетским выговором куда подальше, и сплошь и рядом наши успевали рапортовать газетчикам раньше местных. Помните историю, как Первис, якобы, лично застрелил Красавчика Флойда из охотничьей винтовки?    – Смутно. Помню, что там все было обставлено дико героическим образом.    – Неудивительно. Я ведь сам был там. Обнаружили Флойда местные легавые, невеликого, к слову сказать, профессионализма люди. Просто этот дурак даже не прятался. Мы присоединились к облаве, причем, у Первиса не было другого оружия, кроме охотничьей винтовки в багажнике. И дело даже обернулось в нашу пользу – Флойд выскочил прямо на нас. У него кончились патроны, он как раз выбил диск, и соображал, что делать. Я даже успел прицелиться из «томми» в него, но мой автомат заклинило. Первис выстрелил, но промазал. А чертов Красавчик, естественно, выбросил свой автомат в Первиса, и задал стрекоча. Не будь рядом местного полицейского, который влепил ему пулю в бок, из такого же Винчестера, вроде тех, которые вы для нас недавно переделывали, весьма вероятно, сбежал бы. Только когда Флойд уже лежал на траве, Первис сообщил ему, что он, оказывается, арестован. Но тот уже отдал богу душу. Потом выяснилось, что у «страшного гангстера» нет с собой ни револьвера, ни даже карманного ножика. И я, как младший агент, сначала искал его автомат, а потом подбросил его к трупу вместе с моим собственным диском, потому что с точки зрения тогдашнего газетного фотографа незаряженный автомат ничем не опаснее дубинки.    – М-да. Но, мне кажется, вы слишком строги к себе. Как ни крути, вы там и вправду рисковали жизнью. Ведь могло было выйти так – а могло и совсем иначе. «Томми» такая машинка – будь у гангстера еще хотя бы половина диска, он мог бы срезать и вас, и Первиса, и того копа одной очередью.    – А я и не отрицаю, что мы действовали рискованно. Просто это был «риск слабоумных». Мы и понятия не имели, чем рискуем. Ну, а когда мы с Первисом сговорились присвоить себе славу не только от поимки Флойда (мы хотя бы были там), но и от выслеживания – это было просто подлостью, по отношению к этим копам. Которые рисковали головой не меньше нашего. Позже это стало нашей «визитной карточкой». Мы никого не могли выследить, каждый раз, когда случайно сталкивались с проклятыми гангстерами, те убивали по нескольку наших парней и сбегали. Но мы тут же сообщали газетчикам, что это именно мы ведем расследование, что каждый арест – наша работа, что именно Первис и другие, на переднем краю, с автоматами, выполняли всю работу. Это было наглая ложь, но её тиражировали все, кому не лень. Первис был хорош собой, имел героический облик, и Гувер, до поры до времени, души в нем не чаял. Тут я ни на что не намекаю – просто не знаю, что между ними было, но факт, что Гувер прощал ему все. Подделку отчетов, потерю документов, забытые черте где стенограммы свидетельских показаний, провальные операции. Поэтому все это шулерство сходило нам с рук. Однако, для дела мы были по-прежнему бесполезны. В конце концов, Гувер понял, что это может кончиться совсем плохо, и сформировал группу из настоящих стрелков, тертых шерифов со Среднего Запада, пограничников и рейнджеров. Вот они-то накрыли банду Дилленджера во второй раз, достали Нельсона, и еще нескольких ублюдков. Первис, кстати, присвоил потом эту идею, объявив своей, чем смертельно обидел шефа. К тому же, у Гувера тогда завелся новый красавчик… Мы, все равно, несли большие потери. Но, ни один из этих старых ковбоев не был даже ранен. Просто нам, молодым, нельзя было поручить вообще ничего. Снимая показания, мы умудрялись прослушать самое важное, вставая в засаду, мы просматривали тех, за кем следили, когда те проходили в двух шагах от нас. Все, буквально все – сделали совсем другие люди. Короче, слава нам досталась, но эта была ворованная слава. И весьма скоро шило стало вылезать из мешка. Гувер делал все, чтобы представить этих парней, грабителей банков, безумными убийцами и душегубами. Некоторые из них и были такими. Например, Нельсон. Но большая часть была просто деревенскими парнями, которые приезжали в город от безысходности, и пытались хоть как-то сорвать куш. По сравнению с тем, сколько денег крутила мафия во время Сухого Закона, в сравнении с взятками чиновников, с воровством на государственных подрядах – это были даже не преступления, а так. Баловство. Мы это видели лучше, чем кто-либо другой. И это мы, которые даже не думали о социальной справедливости и прочих таких делах! Для нас справедливость состояла в старом добром наборе ценностей – частной собственности, демократии и неприкосновенности личности. При этом, мы без суда и ордера помещали под арест родственников этих самых гангстеров, дабы их престарелые мамы с фермы давали против них показания или указывали, где те прячутся, мы выбивали показания колотушками и телефонным кабелем, мы просто писали стенограммы допросов, чуть ли не через копирку . Тогда мной, лично, двигала больше личная обида, чем справедливость: а какого черта этот Джонни, у которого даже банды-то своей, на самом деле, нет, водит нас за нос столько времени?! Позже я стал осознавать, как это было глупо.    – Когда Дилленджера уже взяли?    – Когда Первис его убил, – грустно развел руками Марк, – Вообще-то, ситуация там тоже была идиотской. Местным копам Джонни Д. сдали его любовница и её подруга, бандерша родом, кажется, из Польши или типа того. Первис, естественно, все обставил потом так, будто это был результат его «расследования». Местные копы, надо отдать им должное, были людьми тертыми. Они заранее прикинули план, чтобы арестовать гангстера без стрельбы, да и вообще, без особого шума. Первис же нарочно все подстроил так, чтобы мерзавца пристрелили. А потом твердил, что об аресте такого жуткого и хладнокровного убийцы никто и не думал…    – А зачем ему это было надо?    – Зачем? Мне он не признавался, но, мне кажется, меньше всего Мэлвин хотел увидеть «Врага Общества Номер Один», дающего показания в суде. Тогда бы все, скорее всего, увидели, что это – не более чем парень с Юга, не самый плохой, не самый умный, бесшабашный и храбрый, но и только. Не король преступного мира, а всего лишь шебутной малый, отчаянный, не без этого, но вовсе не кровожадный. Он и убил-то всего одного человека, да и то, больше автоматически – коп стрелял в него, и попал два раза, Дилленджера спас бронежилет. Не подумайте, что мне жаль ублюдка. По мне, так гореть ему в аду. Дело в другом: люди грабили банки до Гувера, множество раз, с тех самых пор, как в нашей стране появились чертовы банки. Продолжали они их грабить и после Джонни Д. Грабят и сейчас. «Американскую легенду» из них сделали именно Гувер и мы. Просто потому, что нам нужно было на кого-то указать, предъявить, так сказать, корень всех общественных бед. А это были, между тем, маргинальные одиночки, или совсем небольшие группы простых, как мычание, бестолковых ублюдков. Черт, да у большинства из них даже не было особых преступных связей. Они покупали оружие и патроны в обычных магазинах, скитались по мотелям, приятелям и подругам, деньги спускали на скачках, тратили на костюмы и выпивку. Тому же Нельсону, например, разве пришло бы в голову пустить награбленное в рост, сколотить какое-то дело, позволявшее не бегать больше с автоматом по улицам? Нет, они жили одним днем. А в это время парни вроде Мейра Лански обделывали делишки для своих партнеров – людей с настоящими деньгами, которые в жизни пушку в руки не брали, и ничего им за это не было.    – И когда вы …эээ… разошлись с руководством во взглядах окончательно?    – После войны. Там стало понятно, что, рано или поздно, у Гувера снова возникнут проблемы. Преступность чувствовала себя – лучше не бывает. Итальянцы на Востоке, игорный бизнес в Хот-Спрингс, штат Арканзас, и в Атлантик-Сити, чикагские ребятишки обживались в Лас-Вегасе, штат Невада. Наркоторговля стала значимым фактором национальной экономики – я не шучу и не преувеличиваю. Когда личностей вроде Альфонса Капоне и Лючиано приструнили, для дела это сыграло, скорее, положительную роль: отныне аутфит просто работал исключительно в сцепке с крупным легальным капиталом и политиками, и никак иначе. А Гувер, при всем при этом, попросту отрицал существование организованной преступности. Совсем. Он так, по сей день, и продолжает настаивать, что преступность в Америке – это и есть те самые «джонни» с автоматами, и на сегодняшний день с ней покончено. Естественно, требовался новый «корень всех бед общества», ну, им и оказались вы, коммунисты. Очень удобно все совпало. Я, конечно, понимаю, что был плохим агентом в деле борьбы с преступностью. И что все эти громкие кампании 30-х были чистым цирком, пылью в глаза публике. Но, по крайней мере, большая часть этих парней были мерзавцами. Сажать их, даже стрелять в них – дело скорее естественное. Но, Ник, то, что Гувер затеял в конце 40-х, мне было уже совсем не по нутру.    – Опять стали фабриковать дела?    – Да только этим они и занялись! Гувер прямо требовал не тянуть резину, и сначала добиваться ареста, потом выбивать хоть какие-то показания – тупо выбивать, дубинками, обмотанными сукном. Затем к этим показаниям подшивали дело. Настолько липовое, что на него слетались пчелы, но никому до этого не было дела. Словом, примерно тогда я не удержался, и послал его подальше.    – И что?    – А ничего. Проработал еще пять лет на непыльной должности. Гувер боится нас, тех, кто видит его насквозь, и знает и про его мотивацию, и про пристрастия, и про прежние дела. Он пальцем нас не тронет. Просто мне не давали расследований, и я тупо перебирал бумажки. А потом собрал кое-какие из этих бумажек, и сбежал.    – На Кубу?    – Нет, когда еще – в Канаду. Жил в Торонто, под чужой фамилией. Пытался что-то опубликовать, думал написать книгу. Но в прошлом году они меня нашли. Удалось ускользнуть: во-первых, я, все-таки, за эти годы кое-чему научился у гангстеров, а во-вторых, люди у Гувера по-прежнему никчемные. Но тут уже было не до выбора, куда именно бежать, и я случайно вспомнил про одного троцкиста, которому в свое время помог избегнуть слишком уж тщательного внимания маккартистов. Порядочный человек, банков не грабил, наркотиками не торговал – просто ну очень хотел отправить всю эту сволочь на Аляску, снег убирать. Разве это преступление, подумал я тогда? А вот, когда прижало самого, помог уже он мне. А Кастро очень любезно предложил мне работу. Так что – стараюсь.    – Так вы – не коммунист?    – Отчего же. Сейчас я прочитал все эти книжечки, и даже «Капитал» почитываю иногда. Ты будешь удивлен – но почти никто в ФБР коммунистическую литературу даже не открывал. Не удивлюсь, если и сам Гувер почти не имеет понятия, с кем в поте лица борется… Я согласен с тем, что в корне бед общества – не «джонни» с автоматами, не маргиналы, не озлобленные одиночки, и даже не сукины дети, вроде Капоне или Фрэнка Нитти, хотя видит бог, как они омерзительны. Все это только симптоматика болезни. А сама болезнь – это устройство нашего общества, когда кучка бесполезных и аморальных ублюдков сосут все соки из общества, как какие-то опухоли в здоровом организме, или типа того. Надо, конечно, эти опухоли удалять, и тут я с коммунистами согласен полностью.    – А с чем не согласны?    – Мне кажется, разве что с тем, что они очень уж сильно следуют гуманистическим идеям. Большая часть этой мрази, с которой они борются – примитивные, как животные, тупые и жадные люди. Они и преуспеть-то могут только в такой системе, как у нас. Если за коммунистами нет силы, они легко топчут их, давят, уничтожают как клопов, без малейших оглядок на законность и прочее. Они готовы сбросить атомные бомбы на Россию и Китай, готовы заморить голодом Кубу, готовы сжечь напалмом хоть всех корейцев, потому что лучше все корейцы будут мертвыми, чем красными. С ними можно разговаривать только на понятном им языке, как с Нельсоном. А что делают коммунисты? Кастро даже не конфисковал до сих пор имения тех богачей, которые, хотя бы, официально не сбежали с Кубы, сохранив штат управляющих и выплачивая налоги. Он зовет богачей в руководство народными предприятиями, позволяет им свободно перемещаться по острову. Да, у него туго с грамотными управленцами – но вот даже ваш, Ник, пример, показывает, что эти проблемы решаемы.    – А что сделали бы вы? – улыбнулся Ник.    – У меня вся эта гоп-компания уже висела бы на фонарях, вдоль всего бульвара Прадо, – жестко хлопнул ладонью по стойке Марк, – А приходится устраивать все эти подковерные игры, тайную дипломатию и соблюдать видимость приличий, никому, кроме самого Кастро, ненужных.    – Он более информирован, – заметил Ник, – А, кроме того, если мы начнем во всем действовать как они, чем мы будем лучше? Гуманистические идеалы – основа марксизма. Мир, в котором правят волчьи законы, у нас и так уже есть, как мне кажется.    – Это несомненно, – согласился Марк, – Но иногда просто зла не хватает.    Некоторое время Ник вспоминал про этот разговор. Бывший фэбээровец наводил на мысли о том, как дело было в России в начале века, и в Китае, во время гражданской войны: а сколько ненависти накопилось там? И стоит ли удивляться, что она вылилась в такое море насилия в итоге? Однажды он даже поделился своими мыслями с Холстедом. Тот ничуть не удивился.       – Это беда многих троцкистов и «новых левых» из богатых стран, – кивнул Фред, когда выдалась свободная минутка после собрания ячейки СРП, – Я тоже был такой. Условия жизни у нас – практически стерильные. Мы понимаем несправедливость капитализма, но очень мало кто у нас осознает, какая мощь классовой ненависти скапливается в странах бедных. На самом деле, сейчас, после опыта своей кубинской жизни, я удивляюсь с русских. Очень гуманная нация. И отходчивая. Многие народы на их месте предпочли бы изничтожить свой старый правящий класс от мала до велика, без всяких скидок и оглядок на полезность… Было за что, ой было… От того, кстати, политика России после революции выглядит так «полосато», как мне кажется. То «гайки отпустят» – и все начинает хлябать и норовит пойти вразнос. То вновь «закручивают» – естественно, каждый раз так, что резьбу срывает. Конечно, нельзя забывать про личные амбиции некоторых политиканов и бюрократов, но, как мне кажется, дело главным образом в том, насколько было неустойчиво положение русских именно в классовом отношении. Они не могли одним махом уничтожить прежний правящий класс и прослойки. Через привычки, культурные рецепции и прочую шелуху, через воспоминания и устремления реально живущих представителей, все эти пережитки постоянно находятся в состоянии скрытой борьбы с новым, бесклассовым курсом жизни. Прежде чем ругать русских за непоследовательность, следует понимать это, и не спешить все списывать на злую волю Сталина, или еще кого-нибудь. Персональной дури хватает и среди многих буржуев, но внутренний классовый порядок капитализма сложился, причем, давно. Естественно, что он более однороден… К счастью для человечества, – тут Холстед улыбнулся, – У капитализма хватает других точек неустойчивости.       С Холстедом Ник теперь виделся чаще: поскольку СРП решило сформировать на Кубе интербригаду милиции «Билл Хейвуд» из числа американских эмигрантов, каждую неделю он, вместе с коллегами и соседями, ездил на базу ВВС, где «милисианос» тренировались, практически, по той же программе, что и кубинские воздушные десантники. По отношению к соотечественникам Холстед не делал никаких скидок, скорее наоборот, и гонял их, а также иностранных добровольцев, прибывших на остров в последние время, как сидоровых коз. Один из коллег Ника, технолог с нефтеперерабатывающего завода, в свое время служил в американской армии, и как раз в 82-й воздушно-десантной дивизии. По его словам выходило, что в Форт-Брегг сущий курорт по сравнению с режимом тренировок Холстеда. Ник был, как требовала профессия, хорошим и опытным стрелком, неплохим охотником, но в целом, физическая форма причинила ему немало страданий, из-за многолетней привычки подолгу стоять у станка, чертежной доски, либо в кабинете над справочниками. Сейчас эти годы приходилось наверстывать. Вооружены они были самыми обычными М1, и с момента начала тренировок Ник, ранее питавший к Джону Гаранду огромное уважение, успел проникнуться к нему же самой черной ненавистью. Действительно, сконструировать такое толстое, тяжелое, неудобное «бревно» (обычное для винтовки определение «весло» прозвучало бы совершенно незаслуженным комплиментом) надо было еще постараться. Да еще и устроенное, как часы с кукушкой, если совсем по-честному. Нет, винтовки вполне неплохо стреляли, были надежны, точны и убойны, но из всех свежеиспеченных «милисианос» особых хлопот они не доставляли, кажется, только самому Холстеду, в здоровых лапищах которого Гаранд смотрелся как короткий и стройный карабин. Ник, как марксмен отделения, носил М1D с оптическим прицелом – оружие более точное и прикладистое, но, увы, еще более тяжелое, нежели рядовое. В душе Ник понимал, что это предвзятая точка зрения солдата-новичка, которому страдания бы приносила винтовка абсолютно любой системы, габаритами больше его собственного полового органа и весом больше плитки шоколада. Но в той же самой душе крепло убеждение, что современное оружие должно быть другим.       Так или иначе, но через пару месяцев регулярных тренировок милисианос подтянулись, сработались и стали действовать куда увереннее, чем в начале. Помимо всего прочего, тренировки эти способствовали новым горизонтальным связям: несмотря на принадлежность к одной партии, эмигранты были, как ни крути, весьма разными людьми. На Кубу попали представители самых различных социальных слоев американского общества, разных рас, возрастов и профессий. Да, они пересекались по работе, и встречались на партийных собраниях, но только интербригада смогла сделать их по-настоящему одним коллективом. Позже Холстед объяснял товарищам, что добрые 9/10 всей боевой учебы, как в Форт-Брегг, Северная Каролина, так и в интербригаде, были направлены как раз на сокрушение могучего американского индивидуализма и эгоистичности, крайне пагубно отражавшихся на любых коллективных действиях. Становились чуточку понятнее причины неудач партийных и профсоюзных объединений на материке: сплошь и рядом, сплотить американцев ненадолго была способна только одна, конкретная, стоящая на повестке сегодняшнего дня, цель. Стоило её добиться, как коллектив, еще недавно монолитный и дружный, распадался на сотни «маленьких Америк», смотрящих каждая в свою сторону… Британцы из CASA тоже говорили о подобном. Для Иана Миллера, служившего в армии, никакой неожиданности в этом не было, а вот остальные члены сборного отряда добровольцев признавались, что прохождение «ломки» прошло для них тяжело. Однако Холстед, быстро заметивший, что подготовка и отбор в британской группе были куда лучше, чем у остальных, сформировал на её базе отдельный диверсионный и разведывательный отряд. Группа из тридцати англичан была дополнена кубинцами и наиболее способными американцами до численности пехотного взвода, с отделением тяжелого вооружения, отделением снайперов-разведчиков и саперов, и тренировалась отдельно. Англичане привезли с собой свою униформу, выпущенную кооперативными предприятиями в Англии, причем, с большим запасом, и в неё обмундировали весь состав Tropa Especiale. Расцветка была выбрана по коминтерновской рекомендации, и очень хорошо маскировала на местности. За характерную расцветку формы отряд получил неофициальное наименование «las Avispas Negras», т.е. «Черные Осы», которым весьма гордился, несмотря даже на временное отсутствие собственных боевых заслуг и некоторый расистский подтекст, который при желании можно было в нем найти.       Осенью в США прошли президентские выборы. Американцам на Кубе было предложено проголосовать на базе Гаунтанамо, куда пропускали лишь по паспортам и лишь на время голосования. Несмотря на то, что огромный резонанс предвыборной кампании в США дошел, разумеется, и до «кубинских американцев», на собрании ячеек СРП, практически объединяющих всю политически-активную эмиграцию, была с редким единодушием принята резолюция «Кандидат американских коммунистов: Против всех!».       «Мы не собираемся выбирать «меньшее из зол», ни на этих выборах, ни на других последующих. Сколь не сильна наша антипатия против администрации президента Эйзенхауэра, которая создала условия для нашего фактического изгнания и подвергла кубинский народ уже многим серьезным испытаниям, мы не собираемся выражать симпатии Джону Кеннеди и его команде. Любой кандидат на современных выборах в США – кандидат от одной партии правящего класса, вне зависимости от риторики и названия, которой эта партия пользуется. Единственный разумный путь для представителей класса угнетенного, рабочих и беднейшего фермерства – путь политики в собственных интересах, а не в интересах кучки богатеев, путь рабочей демократии, а не демократии богачей», – так охарактеризовал Холстед позицию СРП в интервью, которое дал «Гуардиан». Резолюцию подписало и немало американцев, в партию не входящих, а также живущих на материке.       Нику, надо сказать, не было особого дела до выборов. Им с Салли в равной мере не нравился Никсон, скользкий тип с внешностью и манерами держателя ломбарда из криминального района, и Кеннеди, строящий из себя «рубаху-парня». Как-то, между делом, при встрече в «Ред Рэббит», он спросил, что Марк думает про эти выборы. Сотрудник МГБ лишь развел руками.       – Фред Холстед все очень верно охарактеризовал. Эти двое – лишь головы одной и той же гидры. Для меня лично будет примечательно то, выгонит Кеннеди Гувера после победы, или нет.       – А как предполагаете?       – Думаю, что не выгонит. Гувер – очень плохой руководитель, человек патологичный, истерического характера, и, как мне кажется, ничему за эти годы не научился. Но у него нюх на конъюнктуру. И если побороть преступность он не мог никак, компромата на все ключевые фигуры публичной политики у него собранно очень много. На самого JFK тоже, к слову сказать, до войны он кое в чем отличился, о чем знают даже многие рядовые сотрудники Бюро. К тому же, ему важно показать силовикам, что радикально курс не поменяется, что все останутся при своем хлебе, а разговоры про перемены в политики – для бедолаг, сидящих перед телевизорами. Словом, отставка Гувера и Даллеса многое бы показала понимающим, но, думаю, этого не будет.       После выборов, действительно, для Кубы ничего не изменилось. Мало того, почти сразу после их окончания произошла попытка высадки довольно крупной диверсионной группы на побережье. Диверсантов арестовали в полном составе, кажется, еще до того, как они сошли на берег, но для знающих людей это был жесткий и четкий сигнал.       Остальной мир после этих выборов, как будто, вдохнул воздух, в ожидании того, что будет дальше. Нет, конечно, жизнь не стояла на месте. В Москве прошла Всемирная Конференция Коминтерна, на которую представителей троцкистских партий, естественно, никто не приглашал, но за которой англичане и американцы пристально следили, благо, её неплохо освещало кубинское телевидение. Локальная война в Конго на глазах разворачивалась в полномасштабный конфликт, в который были втянуты множество «Великих держав» и миллионы людей. Ничуть не менее масштабной становилась война в Южном Вьетнаме, где возник Национальный Фронт Освобождения, в который вошли все представители левых партий. Почти никто не сомневался, что вскоре скрытое участие США в этом конфликте перейдет в открытую фазу. Поздней осенью в правящей партии Великобритании разгорелся грандиозный скандал, начавшийся как пикантная романтическая история, и быстро переросший в общенациональное безобразие.       Ник читал про всю эту историю лишь в газетах, но по его английским знакомым из интербригады, видел, что тех происходящее весьма волнует. Если вкратце: депутатка от Консервативной партии, молодая женщина-экономист Маргарет Тэтчер, летом 1960-го года познакомилась с молодым юношей, студентом Кооперативного Колледжа, Раймундо Мендасом, родом из британской Гвианы. Подробности знакомства и связи богатой замужней женщины 32-х лет и 19-летнего красавца из нищей семьи, учащегося по гранту Революционной Социалистической Лиги, газеты ханжески скрывали, а вот результат оказался несколько неожиданным. В отличие от большинства нормальных жиголо, Раймундо не требовал со своей тайной возлюбленной денег или иных материальных благ. Вместо этого он смог вытянуть из неё огромное количество подробностей о планах правящей партии: в вопросах финансовой, социальной и внешней политики, и даже немало такого, что проходило под грифом «Секретно». В определенный момент, женщина все-таки смогла пересилить себя, и разорвала связь, однако было поздно: Раймундо немедленно опубликовал все, что смог скопить за это время, причем, все эти материалы оказались снабжены копиями подтверждающих документов и другими доказательствами.       Так, вся Британия узнала про планы правительства Макмиллана разместить в Британии американские подводные лодки с ракетами «Полярис», предоставить американцам площадки для размещения таких же ракет в на британских объектах в ФРГ. Кроме этого, консерваторы собирались организовать очередную кампанию против профсоюзов, с тем, чтобы принять английский аналог закона «Лэндрома-Гриффина». Собственно, уже этих двух «замечательных» планов хватило бы для взрыва общественного возмущения, но, как оказалось, консерваторы готовили еще и приватизацию национальных железных дорог, электростанций, общественного транспорта, сокращение бюджетных ассигнований на образование, и много чего еще, что, видимо, переполнило английскую чашу терпения.    По всей стране начались манифестации против правительства Макмиллана, под лозунгам «Не надим сделать нас мишенями за наш счет!», «Остановим приватизацию!» и, даже «Вон богачей из власти!» в ряде мест переходящих в драки с полицией и организациями правых. Ведущая роль в протесте была за коммунистами, из CPGB и РСЛ, но не отставали от них и лейбористы. Поскольку в первые дни выступлений консерваторы не придумали ничего умнее, нежели вообще никак не отреагировать на них, лейбористы объявили о национальной предупредительной стачке, которую поддержали все подконтрольные левым профсоюзы и кооперативы. Вот это был действительно серьезный удар. Спустя три для всеобщего экономического и транспортного коллапса Макмиллан был вынужден объявить о свертывании планов дальнейшей милитаризации Островов и мер «бюджетной экономии». Многие западные эксперты называли осенние события одной из самых масштабных побед британского рабочего класса со времен Второй Мировой.    Про саму незадачливую депутатку за всеми этими потрясениями, как-то, даже успели подзабыть, но вот коллеги по партии таких вещей простить не могли никак. Лишить её мандата было невозможно, но из партии Тэтчер изгнали, быстро, тихо, без особого скандала, но решительно и бесповоротно. В собственном избирательном округе, лондонском Финчли, в неё кидались помидорами и называли «коммунистической подстилкой». Уже зимой одна из газет, достаточно мельком, упомянула о разводе Маргарет с мужем, Денисом Тэтчером. Суд оставил обоих детей супругу.    Возможно, Ник бы и не обратил внимания на этот скандал, если бы, в самом начале, ему на попалась на глаза фотография того самого Раймундо Мендаса. Фото было плохим, расплывчатым и нечетким, но хорошая зрительная память Ника не подвела: вне всякого сомнения, этим «Раймундо» был тот самый юноша, с которым он видел Марка в «Ред Рэббит» (и на счет которого подумал дурное).    «Далеко же залетают стрелы Амура, запущенные аж в Карибском бассейне!» – подумал он. И почти сразу же забыл про всю эту историю, увлеченный множеством других дел – куда более важных и лично для него значимых…

.

Сайт - .. || ..


Источник: http://samlib.ru/s/simonow_s/fanfics02.shtml





Разводки ленточных пил своими руками

Разводки ленточных пил своими руками

Разводки ленточных пил своими руками

Разводки ленточных пил своими руками

Разводки ленточных пил своими руками

Разводки ленточных пил своими руками

Разводки ленточных пил своими руками

Рекомендуем почитать: